Живописная элегия Петра Нилуса

Живописная элегия Петра Нилуса
Значительная часть парижского наследия художника русского зарубежья Петра Нилуса в 1995 году, более чем через полвека после его кончины, была передана его наследницей в Россию – в собрание Воронежского Художественного музея имени И.Н.Крамского. Но лишь через семнадцать лет – в конце прошлого года картины из этой коллекции предстали перед публикой Первопрестольной в рамках масштабного проекта Третьяковской галереи «Золотая карта России». На фоне предшествующих персональных выставок художников-эмигрантов Бориса Григорьева, Константина Коровина, Николая Фешина, наполнявших залы Третьяковки буйством энергии их цветовых оркестров, живопись Петра Нилуса звучит негромкой проникновенной мелодией, обращенной к внутреннему зрению, создавая эффект концерта изысканной камерной музыки.
 
Московских поклонников живописи, открывших себе очередное забытое имя в галерее блестящих представителей культуры Серебряного века, возможно, удивит тот факт, что в Москве хранится очень известная работа Нилуса – портрет Антона Павловича Чехова, находящийся в его Доме-музее на Садово-Кудринской улице. О массовой популярности этого чеховского образа свидетельствует хотя бы его причастность к такому медийному проекту, как «Частная коллекция» Екатерины Рождественской. А между тем, назвать его автора не составит труда разве что специалистам. Как известно, портретистам было чрезвычайно сложно добиться от Чехова согласия на сеансы позирования, особенно в последние его годы. Нилусу эта удача выпала благодаря инициативе и посредничеству Ивана Алексеевича Бунина, пожелавшего познакомить с Чеховым художника, с которым его связывала к тому моменту трехлетняя дружба. В 1901 году друзья посетили писателя на его даче в Ялте. И только спустя год удалось приступить к сеансам, которые Чехов всячески оттягивал в надежде охладить интерес художника к своей персоне. Но почитатель «деликатной» природы искусства Нилус проявил в этом вопросе незаурядную настойчивость. В начале апреля 1902 года началась его работа над портретом. Эти сеансы оставили в памяти Нилуса незабываемые впечатления от увлекательнейших бесед с мудрецом, в чьем присутствии, по словам художника, «создавалась атмосфера удивительно приятной игры ума». Как правило, в этих беседах принимал участие и Бунин. Также Нилус имел возможность наблюдать Чехова в общении с живущими в то время в Ялте Горьким, Куприным, Маминым-Сибиряком. Но, к сожалению, сеансы были очень короткими и продлились недолго. Состояние Чехова усугубляло печальное событие в его семье – он нервно считал дни до приезда больной Ольги Леонардовны. Все это не могло не сказаться на судьбе и сути самого портрета. Безукоризненно элегантный внешний облик писателя, казалось бы, уютно расположившегося в глубоком кресле, отнюдь не вызывает благостного настроения. На фоне главенствующего в картине синего колорита костюма, почти сливающегося с густым тоном кресла, высвечены безвольно лежащая на вышитой подушке кисть левой руки и бледное лицо с болезненным румянцем, с открытым светлым лбом и с взглядом, отрешенно обращенным в сторону, а по существу – в себя. До того как сложилась окончательная композиция портрета, Нилусом было сделано два этюда к нему. Подробно этот процесс проследил Геннадий Шалюгин в своем исследовании «Портреты Антона Чехова». Два с лишним года понадобилось художнику, чтобы подойти к итоговому варианту в поиске образа Антона Павловича. Впрочем, и он считается незавершенным. К слову сказать, в 1902-ом же году и у Валентина Серова чеховский портрет остался неоконченным. Да и одно из первых изображений будущего Чехонте – работа его брата-художника Николая тоже не дописана. Пожалуй, вполне естественно категорию «неоконченный портрет» возвести в законный художественный жанр – как наиболее верное портретное решение неуловимых, неисчерпаемых личностей.
Как ни странно, написанный Нилусом в 1918 году в Одессе портрет Бунина, не менее значительный не только для самого художника, но и для иконографии писателя, словно изъят из доступного обихода. Он находится в Орловском музее Бунина, но его изображение мне удалось найти лишь на сайте одной нилусовской поклонницы. А ведь он позволяет увидеть не привычное для нас, сосредоточенное, зачастую с флером недосягаемости выражение лица Бунина, а его почти по-детски непосредственный, даже растерянный взгляд. Таким Бунин мог быть только с Нилусом и таким себя увидеть мог позволить только ему. Даром ли уже спустя десятилетие в одном из эмигрантских писем к Нилусу назовет его «самым близким, вроде брата».
А когда их 45-летний дружеский союз прервется со смертью Нилуса, для Бунина эта утрата будет невозместимой. В 1946 году, спустя три года после потери незабвенного друга, он выразит свою неутихающую боль в заметке «Памяти П.А.Нилуса»: «Нынче 23 мая, третья годовщина со дня кончины моего многолетнего друга художника Петра Александровича Нилуса, и мне хочется напомнить об этом богато одаренном и прекрасном человеке». Перечисляя его дарования, Бунин оценивает Нилуса не только «как первоклассного колориста и художника-поэта», но и с не меньшим восторгом вспоминает, каким он «был тонким знатоком музыки, обладал чуть ли не абсолютным слухом; пленял всех знавших его добротой, благородством, вечной молодостью сердца». Пожалуй, наибольшим свидетельством исключительного взаимопроникновения, связывающего их поэтические души, стало одно из самых известных стихотворений Бунина «Одиночество» (1903), посвященное именно Нилусу. Кого не бередили однажды прочитанные бунинские строчки, мгновенно возводящие их автора в тончайшего лирика:
Мне крикнуть хотелось вослед:
«Воротись, я сроднился с тобой!»
Но для женщины прошлого нет:
Разлюбила – и стал ей чужой.
Что ж! Камин затоплю, буду пить…
Хорошо бы собаку купить.
И именно это стихотворение мы можем услышать в авторском исполнении на звукозаписи. Собственно, в буниноведении фигура Нилуса неизбежно вызывает исследовательский интерес. Столь же неизбежно и присутствие Бунина в разговоре о Нилусе, художнике с мировой известностью (его работы находятся в Лувре, в софийской Национальной галерее живописи, в пражском Музее русской культуры и истории, в вашингтонском Университете Джорджтаун), но остающемся для большинства соотечественников незнакомцем.
 
Петр Александрович Нилус родился 8 (20) февраля 1869 года в селе Бушены Балтского уезда Подольской губернии (ныне Хмельницкая область Украины). Во всех биографических справочниках о нем отмечается, что его дед был генералом, прославившимся в боях Отечественной войны 1812 года.
А об отце факты разнятся. То о нем вовсе не упоминается, а даются лишь сведения о том, что Петр был внебрачным сыном мещанки М.Н.Словецкой, воспитывавшимся в семье отчима, дворянина Александра Богдановича Нилуса. То проскальзывают намеки на то, что он-то и был ему родным. Во всяком случае, по ходатайству Александра Богдановича Высочайшим повелением Петя получил разрешение носить фамилию Нилус. Когда ему было семь лет, семья переехала в Одессу. Здесь в 1877 году он поступил в реальное училище Петра и Павла. Но уже заявившая о себе натура художника не уживалась со строгой дисциплиной занятий науками. Куда увлекательней было бродить целыми днями с блокнотом, зарисовывая старинные одесские достопримечательности. Так что в училище Нилус доучился до шестого класса, а потом поступил в рисовальную школу Одесского общества изящных искусств, где ему посчастливилось начать свой путь художника под наставничеством таких мастеров южнорусского стиля, как Геннадий Ладыженский и Кириак Костанди. Нилус на всю жизнь сохранит свою благодарность этим учителям. В сентябре 1916 года в газете «Одесский листок» он откликнется на смерть Ладыженского статьей, завершающейся такими строчками: «У Ладыженского, как у всякого хорошего учителя, была незаменимая черта – он очень любил беседовать с учениками, – это настоящая наука и есть. И потом в этих разговорах была та заманчивость, “туманная даль”, которая только и питает будущего художника, заставляет его думать, добиваться правды по-своему». А о Костанди, которого он называл «наша художественная совесть», видя в нем «лучшего одесского художника-пейзажиста», Нилус напишет: «Единственным своим учителем считаю К.Костанди, за что я кланяюсь ему низко».
Это Кириак Константинович Костанди основал Товарищество южнорусских художников (ТЮРХ), в деятельности которого Нилус займет заметную не только творческую, но и организаторскую роль. И, в первую очередь, благодаря самобытному таланту Костанди, к которому с почтением относились столичные знаменитости, Одесская художественная школа к концу ХIX века обрела авторитет одного из престижнейших художественных учебных заведений России. Его система, обращенная к практике на пленэре, где он требовал от учеников передачи температуры и даже аромата воздуха пейзажного вида, во многом отличалась от установок в Академии. И поэтому вовсе неудивительно, что, освоив школу Костанди и без труда поступив в 1889 году в Императорскую Академию художеств в Петербурге, Нилус проучится в ней только год. Его учебные работы окажутся настолько яркими и состоявшимися, что здешний его чуткий и прозорливый наставник Илья Репин, считавший, что «не для каждого таланта Академия хороша, иных она просто стандартизирует», убедил его не оставаться в ней в ущерб своей природе. «Зачем вы сюда приехали? Уезжайте домой. Нанимайте мастерскую и работайте», – заботливо советовал Репин. Мудрый художник и педагог продолжал следить за судьбой Нилуса, содействовал организации выставок, отмечал хвалебными отзывами. Так в 1892 году он напишет в письме П.М.Третьякову о картине Нилуса «По гостям»: «Как все это тонко, верно и сильно – замечательная вещь!»
Вернувшись в Одессу, Нилус активно включается в художественную жизнь родного города. К этому времени он уже успел привлечь к себе внимание петербуржской и московской публики, участвуя в выставках Товарищества передвижников (ТПХВ). Среди оценивших «новоявленного художника из Одессы» были В.В.Стасов и Л.Н.Толстой. В рассказах о Нилусе приводится красноречивый эпизод с его выставочной картиной «С визитом», от которой долго не отходил Толстой. На ней изображен старенький господин в потертом цилиндре, стоящий с букетом цветов в ожидании перед закрытой дверью. «Вот это хорошо, хорошо, – приговаривал, глядя на картину Толстой. – А как же! Господин всю жизнь носил цветы какой-то особе, что за дверью. И в этот раз, уже седой, стоит и ждет, когда его впустят поднести цветы. И только! Больше у него ничего не осталось. Правда, хорошо!» Подобные, типичные для передвижников, жанровые сценки были характерны для двадцатилетнего Нилуса. С 1891 года он был экспонентом ТПХВ, а позже стал членом Товарищества. В своей известной «Автобиографической заметке» (1915) художник признавался: «Был правоверным передвижником целых 13 лет. Затем началась эволюция от крайнего реализма к индивидуализму». Но, существуя в русле передвижнических сюжетов, он не стремился акцентировать характерный для них социальный пафос момента. В большей степени Нилусу свойственна в них интонация легкого юмора, объяснимая своеобразием одесского колорита.
Итак, в Одессе в 1890 году создается местное Товарищество южнорусских художников, возглавляемое Костанди. Нилус разрабатывает устав и становится его бессменным секретарем. Собрания Товарищества в основном проходили на квартире его ближайшего друга, художника Евгения Буковецкого, который станет одним из адресатов нилусовских эмигрантских писем, а дом его окажется тем пристанищем, откуда Бунин навсегда покинет свою родину. О тех неутомимых днях (вернее – ночах) творческой молодости Нилус вспомянет в одном из парижских очерков 1927-го года: «Часто “четверговые ” беседы заканчивались только на заре, где-нибудь в ночном ресторане или в бесконечных прогулках в нежных предутренних сумерках, среди пыльных дорог, среди уснувших садов и дач». Это был период серьезного освоения наследия художественной культуры, начала собирания и изучения антикварной коллекции икон, живописи, гравюры. В эти годы Нилус побывал в Германии, Австрии, Италии, Франции. По всей вероятности, довольно продолжительным было пребывание художника в Париже, судя по объему впечатлений в его статье «Несколько замечаний о французской живописи в связи с обзором Салонов 1894 г.». Именно заметки по вопросам искусства, проведения выставок, художественного преподавания, музейного дела стали первыми печатными опытами художника, ступающего на путь литературы. Нилус-критик не принимал «раскрашенных ребусов» «декадентов» с их уклоном в технические изыскания, предпочитая им картины примитивистов – «на первый взгляд смешные», но превращающие «бред <… > в чудесную сказку».
Увлечению Нилуса литературой содействовало создание в 1897-98 годах Одесского литературно-артистического общества. Он был одним из его организаторов. Как раз в 1898 году происходит встреча Нилуса с Буниным, совет которого и вдохновил художника серьезно заняться литературой. Бунин ценил Нилуса «не только как поэта красок в живописи, но и как знатока природы, людей, особенно женщин, – и все уговаривал его начать писать художественную прозу», – вспоминала В.Н.Муромцева-Бунина. Литературный дебют Нилуса состоялся в 1905 году – им стал лирический рассказ «Соловьи», героя которого в поезде настигает внезапная влюбленность. В этом же году Нилус совместно с писателем Александром Федоровым начали издавать еженедельный художественно-сатирический журнал «Звон». Художник иллюстрировал его своими рисунками. Но после двух номеров журнал был закрыт по распоряжению генерал-губернатора Одессы «за карикатуры против <...> высших лиц в государстве». Кстати, именно по приглашению беллетриста Федорова в Одессу впервые приезжает Бунин. Писатели познакомились в 1895 году в Москве. А на следующий год Иван Алексеевич отправился в город, с которым будет неразрывно связана его дальнейшая судьба и куда, как подсчитали его биографы, он возвращался 30 раз до своего переселения сюда в 1918 году перед безвозвратным отъездом из России. А Нилусу с Федоровым предстоит совместно спешно покидать Одессу 24 декабря 1919 года, смешавшись с толпой беженцев на корабле «Витязь», направлявшемся в Варну. Любопытно, что этот своеобразный тройственный союз Бунин – Нилус – Федоров не раз будет отмечен литературоведами с точки зрения их художественно-эстетических принципов и личных связей. Одно из недавних исследований на эту тему – диссертация Татьяны Зиминой-Дырды «Поэтика цвета и света в прозе И.А.Бунина, П.А.Нилуса и А.М.Федорова». Столь же логично обращение к взаимосвязи Бунин – Нилус – Чехов, предпринятое Валентиной Силаевой в статье «Одесский художник Петр Нилус (в контексте жизни и творчества Бунина и Чехова)». Но, несомненно, наибольшее внимание историков литературы вызывает сюжет «Нилус и Бунин».
Даже не вдаваясь в специфические вопросы поэтики, достаточно внешних примет развития этой темы. Красноречив перечень их взаимных посвящений. Как мы помним, Бунин посвятил Нилусу стихотворение «Одиночество», позднее сборник «Суходол», использовал черты художника в образах героев «Снов Чанга» и «Гали Ганской». Заботливо помогал Нилусу с редактурой и выходом в свет его рассказов. В частности, по протекции Бунина в 1908 году в «Шиповнике» был напечатан посвященный ему рассказ Нилуса «На берегу моря», давший название второй нилусовской книге (М., 1918). Очередное свидетельство участия Бунина в литературной судьбе своего друга можно найти в бунинской переписке 1927 – 1936 годов с редакцией рижской газеты «Сегодня», опубликованной буниноведом Антоном Бакунцевым. Из письма И.А.Бунина – М.С.Мильруду: «Дорогой Михаил Семенович, Петр Александрович Нилус написал пьесу, мечтает ее поставить, думает, что она, может быть, заинтересует Рижский театр, и просит меня обратиться к Вам с просьбой: не будете ли Вы добры передать ее для прочтения кому следует (из руководителей Рижского театра)? Я тем охотнее взялся исполнять эту просьбу, что, мне кажется, пьеса заслуживает внимания. Помогите, дорогой, если можете! <…> Заранее благодарю Вас за ваши хлопоты и очень прошу написать о результатах их Петру Александровичу». И хотя через месяц Нилус был оповещен, что «его пьеса к постановке рижским Театром русской драмы не принята», но нам ценен сам факт заботливого бунинского посредничества.
Нилус же, в свою очередь, посвятив Бунину, кроме уже названного, один из ранних рассказов «Утро» (1906) и первый свой сборник «Рассказы» (М., 1910), выступал в периодической печати со статьями о нем («Новая повесть И.А.Бунина», «Впечатления. И.А.Бунин»), прочитал в Одесском литературно-артистическом обществе лекцию «Ив. Бунин и его творчество». Глаз художника восхищался искусным живописным мастерством бунинского слова, в формировании которого Нилус отмечал особую роль Одессы: «Знакомство с художниками развивает в нем чувство к цвету, к форме. <…> Из писателя, употреблявшего две, три краски, почти без оттенков, образовывается замечательный колорист. <…> Без Одессы он был бы писателем другого оттенка, характера».
По поводу литературно-художественных взаимовлияний Нилус высказал проницательное наблюдение, считая, что «не так давно литературные тенденции процветали в русском живописном искусстве», но теперь «настала пора реванша, и живописная тенденция займет в близком будущем свое место в литературе». Понятно, что эту «тенденцию» он проповедовал в собственных литературных опытах. Нилус превратил в свой художественный прием, казалось бы, недостаточную проработку сюжета, за что не избежал нареканий от именитых литераторов. Михаил Кузмин в журнале «Аполлон» (1910, №7) в своем кратком отклике на первую его книгу рассказов, назвал их «достаточно скучными», язвительно уточняя, что «в большинстве случаев не знаешь, куда и зачем ведет нас автор в своих повествованиях», но в то же время снисходительно отметил, что рассказ «Госпожа Милованова», «растянутый и опять никуда не ведущий, написан не без теплоты и тонкости». Не принимал нилусовские эксперименты с сюжетом и Куприн: «Ну что это у вас <…> за мода <…> оборвать его этаким “demi-ton”? Страшат вас сюжеты? Грозит пальцем тень Чехова?» Пожалуй, этот «упрек» Куприна в «полутонах» с «тенью Чехова» дорогого стоит. А литературный критик Юлий Айхенвальд находил «в его фабулах и в его манере <…> что-то острое, пикантное – изящество не специфически русское, хотя и русские учителя – Чехов и Бунин – <…> формировали его дарование».
Атмосфера, настроение, впечатление (impression) – вот главные слагаемые искусства художника и писателя Нилуса, с которыми он вступает в ХХ век. «Я начал с передвижничества, был отчаянным реалистом, любовно выписывал мельчайшую деталь, и если пуговица на сюртуке была сделана плохо – я приходил в отчаяние. А потом меня поразила русская романтика, и я понял, что романтизм исключает реализм. Здесь нужен был импрессионистский подход. <…> Перелом произошел во мне не сразу, для этого понадобилось 9 лет. Постепенно я приходил к заключению, что настоящее искусство сидит в нас самих и что рисовать надо то, что чувствуешь». Этим «своим» чувством Нилус особенно привлекал Бунина, уловившего в его прозе «очень много поистине прелестного – свежего, тонкого, красивого, главное же – с в о е г о». Недаром же обращающихся к нему за советом начинающих литераторов он побуждал: «Пишите себя, свое, простое, то, чем больше всего живете дома, на улице, в мечтах, за книгой, в жажде любви». Как схож с ним Нилус в понимании ценности собственного творческого «я»: «Засесть в мансарде на хлеб и воду и только так прислушиваться к себе. Нужно обо всем сделанном раньше тобою и другими забыть, и, конечно, нужна огромная вера в то, что делаешь, и пафос». Впрочем, следует оговориться, что не стоит сей постулат воспринимать буквально и видеть в Нилусе аскета-отшельника. Напротив, знаменитый одесский летописец и обозреватель «Одесского листка» Александр де Рибас (потомок основателя Одессы – того самого адмирала Иосифа де Рибаса) оставил впечатляющий портрет личности популярнейшего в 1910-х годах одессита: «Кто в Одессе не знает Петра Александровича Нилуса? Вы можете встретить его всюду, где есть что-либо хорошее, что-либо интересное, что-либо живописное: на крутом обрыве Ланжерона, перед тихо стелющимся морем на бульваре у монументальной лестницы, в кафе перед кружкой пива, на поле на Большом фонтане, где колосится высокая рожь, на симфоническом концерте в городском саду. <…> Нилус лучшее дитя Одессы. Он готов отдать все растения Вселенной за одну акацию на Херсонской улице».
Это годы активного проявления многогранной творческой деятельности Нилуса – художника, писателя, организатора. Как беллетрист и обозреватель современного искусства он постоянно публикуется в периодической печати («Артист», «Одесские новости», «Одесский листок», «Вестник Европы», «Светлячок», «Перевал», «Слово», «Друкарь», «Литературно-художественный сборник»). В одной из «Заметок о художниках» в «Одесских новостях» Нилус коснулся творчества Леонида Пастернака, который позже с благодарностью цитировал его в своем автобиографическом письме. Леонид Осипович считал, что Нилусу удалось «довольно верно и главное беспристрастно» взглянуть на его пройденный путь. От этих лет осталась обширная переписка Нилуса с Буниным. Часть бунинских писем к Нилусу, подготовленная к публикации буниноведом Сергеем Морозовым, составила том «Бунин И.А. Письма. 1905 – 1919» (М., 2007). Кроме того, что Нилус участвует почти во всех выставках Товарищества южнорусских художников, летом 1915 года в литературно-артистическом обществе он устраивает персональную благотворительную выставку, сбор от которой передал в пользу беженцев из западных губерний.
Выставка 1915-го позволила проследить художественную эволюцию Нилуса от реализма жанровых сцен (с узнаваемыми персонажами бытовых сюжетов) через пейзажи-настроения (одухотворенные чувством присутствующих в них героев) до романтического модерна, образы которого сам художник окрестил «кринолинами». «Кринолины» Нилуса – это даже не прощание с уходящей эпохой «вишневых садов», а элегические фантазии на тему воздуха уже давно ушедшей эпохи пушкинской. Нилус словно подхватывает поэзию галантного стиля Виктора Борисова-Мусатова (почившего в 1905-ом), но придает ему более сочную тембральную окраску. В то же время его романтическая стилизация далека от фривольностей арлекинады мир-искусника Константина Сомова. Почти размывая лики своих дам и кавалеров, он насыщает их силуэты пульсирующей энергией и обволакивает их томным и пряным колоритом южной приморской природы, зачастую погруженной в сумерки. Того и гляди прекрасные призраки исчезнут, потому что сумерки сгустятся. И очень скоро таинственная художественная метафора обернется страшной реальностью жизни.
В событиях 1917 года Нилус, либерально настроенный к новым веяниям времени, поначалу не мог предвидеть грядущих потрясений. Наивно приняв на веру обещания большевиков в вопросах поддержки искусства и науки художник, не считал зазорным сотрудничество с новой властью ради возможности влиять на течение культурной жизни в любимом городе. Он участвовал в реорганизации Одесского художественного училища и в создании Одесского союза пластических искусств, председателем которого и был избран. Создал цикл картин на революционные сюжеты под общим названием «Манифестации», разработал эскизы Первомайского праздничного оформления Одессы. В мае 1918 года Нилус был избран депутатом горсовета от трудовой интеллигенции. За лояльность к политике большевиков категоричный Бунин Нилуса не пощадил: «Что же ты, Петя <…> Красному вождю и белой кости? Нельзя так! Уж если нечего есть, так служи где-нибудь писцом или чем хочешь, но отдавать им самое дорогое – никогда!» Но именно Нилус благодаря своему статусу смог защитить от верной гибели не скрывавшего своих контрреволюционных взглядов писателя, да еще добился при посредничестве Луначарского получения особой «охранной грамоты» на жизнь, имущество и личную неприкосновенность академика Бунина. А в особняке художника Буковецкого на Княжеской улице – где жили Бунины и Нилус – удалось открыть Художественную неореалистическую школу и тем самым избежать «уплотнения пролетариатом».
Двух лет Нилусу с лихвой хватит для окончательного прозрения. Поэтому вступление в Одессу Добровольческой армии Деникина вдохновило его кисть и перо на столь активный антибольшевистский протест, после которого спастись от возмездия вскоре возвратившейся советской власти он мог лишь срочным бегством, без возможности вывезти свои картины, коллекции икон и антиквариата. 24 декабря 1919 года Нилус навсегда расстанется с городом, «за одну акацию» которого мог отдать «все растения» мира. Четыре года он колесит по Европе в поисках своего места: Варна – София – Вена – Баден – Белград. Наконец, к исходу 1923-го оседает в Париже. Он поселился в доме, где уже жили Бунин, эмигрировавший в феврале 1920-го, и Куприн, покинувший Россию за несколько месяцев до Нилуса. Это известный парижский адрес – улица Жака Оффенбаха, 1 в районе Пасси, недалеко от Булонского леса, здешнего вдохновителя нилусовских пейзажей. Зрелому художнику в Париже пришлось заново завоевывать авторитет, терпеливо пережидать интриги галерейщиков. Постепенно парижская художественная среда почувствовала в нем «своего», со временем он даже удостоился титула «русского Сезанна». За эмигрантское двадцатилетие Нилус устроит 11 персональных выставок, примет участие в популярных салонах. Как литератор будет публиковаться в таких периодических изданиях, как «Общее дело», «Сполохи», «Иллюстрированная Россия». Его работы привлекли внимание известного коллекционера и издателя А.Воллара. Но не стоит думать, что Нилусу удалось избежать тягот чужбины. Поначалу материальные проблемы вынуждали к работе акварелью, «так как масло не по карману». Да что там краски! – не по карману был хлеб: «Холод уже опускается в кишечник», – напишет Нилус в октябре 1924 года в Одессу Буковецкому. А ведь он уже обзавелся женой, и на нем лежала ответственность – за жену Берту Соломоновну Голубовскую и падчерицу Валентину. Именно их заботами сформировалась архивная информация о художнике: реестр выставок, сопутствующие им материалы, печатные публикации.
К счастью, парижской публике пришлись по вкусу овеянные романтическим шармом нилусовские «кринолины». И до конца 20-х годов он будет тешить ими ее спрос, будучи внутренне уже переполненный вопросами о сути нового искусства в передаче «натуры». «Справиться с натурой, – уверен Нилус, – более доступно из себя, тогда это и будет лучшим выражением эпохи». «Вся соль нового искусства в наивности, примитивной простоте линий. <…> Натуру (прелесть ее, вернее) можно передать только намеком, чуть начинаешь подкопироваться под натуру – аминь!» Понятно, что в своих натурных изысканиях художник, в первую очередь, обращается к натюрморту и пейзажу. Именно этим жанрам будет посвящено его творчество 30-х годов. Пожалуй, самой уникальной художественной находкой Нилуса этого периода становится «Белая серия» натюрмортов. По словам его падчерицы Валентины Лазаревны Голубовской, «успех этой серии приводит к тому, что близкие ему художники называют его белую краску “белым Нилусом”». Как отмечают специалисты, Нилус изобрел тот тонированный, с оттенками белый цвет, которым никто не пользовался. В связи с «белым» Нилуса как не упомянуть о «белом» Бунина. По всей вероятности, художник не мог не знать стихотворения Бунина «Белый цвет», написанного в сентябре 1915 года:
Пустынник нам сказал: «Благословен Господь!
Когда я изнурял бунтующую плоть,
Когда я жил в бору над Малым Танаисом,
Я так скорбел порой, что жаловался крысам,
Сбегавшимся из нор на скудный мой обед,
Да спас меня Господь от вражеских побед.
И знаете ли чем, какой утехой сладкой?
Я забавлял себя своею сирой хаткой,
Я мел в горах нашел – и за год раза три
Белил ее, друзья, снаружи и внутри.
Ах, темен, темен мир, и чувствуют лишь дети,
Какая тишина и радость в белом цвете!»
Белый цвет – та эстетическая категория, которой посвящено не одно исследование. Может быть, Нилус в определенный момент ощутил потребность в нем как в необходимой психологической помощи для своих тайников души.
От лунно-парковой поэзии сумерек – к детской тихой чистоте белого цвета (в котором, как известно, слиты все цветовые спектры) – и, наконец, словно к расщепленному из него радужному калейдоскопу незамысловатого наива. Таков эмоционально-колористический путь, который свершит Нилус в своей парижской живописи. И его наглядно представила выставка из воронежского собрания, показанная в Третьяковской галерее.
Удивительно, что Бунин умудрился сыграть определяющую роль даже в посмертной судьбе нилусовского наследия. Тот факт, что оно переместилось из Парижа в Воронеж, с которым Нилус никак не связан, объясним лишь тем, что с ним связан его ближайший друг – в нем родился Бунин. И именно в память их дружбы так распорядилась единственная наследница художника Валентина Голубовская. В 70-х годах ею уже было пополнено собрание Нилуса в Одесском Художественном музее. А в середине 90-х на решение в пользу Воронежа ее побудил потомок известного воронежского дворянского рода Чертковых – издатель, литературовед, устроитель книжных выставок Мишель Парфенов. Но наследница свое дарение оговорила «непременным условием» – изданием каталога переданной в Воронеж коллекции. Условие удалось выполнить лишь в 2011 году – при поддержке Фонда Михаила Прохорова. Валентина Лазаревна, к сожалению, не успела увидеть великолепный фолиант «Нилус: в поисках неуловимого», где запечатлены не только все 73 переданные работы и фотографии личных вещей, но и помещены несколько рассказов Нилуса, бунинские посвящения художнику. Издание снабжено наиболее точными биографическими сведениями и комментариями. А в 2008 году наследница еще успела застать появление вышедшего в Одессе тома «Нилус П. Письма из эмиграции (1920 -1937)».
Вслед за воронежским каталогом Третьяковская галерея назвала свою выставку «Петр Нилус. В поисках неуловимого…» Москвичи смогли увидеть около 50 работ его живописи и графики. Удачно, что Нилус предстал здесь личными портретами – «Автопортрет в котелке» (1933) и «Автопортрет в блузе» (1935). Пожалуй, если знакомство с внешним обликом художника совместить в своем восприятии с картинами 30-х годов «Поэт осенью», «Одинокая прогулка» и акварелью «Берег моря в снегу», то в этом сочетании возможно будет почувствовать образ их автора в объеме одиночества его поэтической души. Поэт на картине Нилуса – в цилиндре и рыжей крылатке, в печали отвергнутого Ленского, на фоне изумрудной глади воды и под изумрудным небом – и сам, как оторванный осенний лист. А в акварели «Берег моря в снегу» в пейзаже лилового прибрежного снега и отдаленной морской синевы художник изобразил со спины явно свой силуэт в котелке и черном пальто. Эффект заходящего солнца придает пальто цвет глубокого индиго, но нет сомнений, что оно черное. Как это сделано – тайна… В картине с похожим названием «Берег моря с завернутыми кустами роз» – пасмурный закат, и, действительно, чувствуешь тот холодок, когда розы уже надо укутать. Но почему-то в этом виде они очень напоминают снопы с российских полей. Такими же они будут и на акварели «Сад под снегом с завернутыми кустами роз» (1931). Вот он миг формы детского наива. А рядом акварель «Буживаль зимой» (1932) – абсолютно наше родное серо-бурое промозглое межсезонье, но невозможно оторвать глаз от буквально ощутимой влажной прохлады, от эффекта отражения в мокрой мостовой. Похоже, «эффект мокрой мостовой» тоже можно назвать коронным художественным приемом Нилуса. Особенно выразителен он в картине «После дождя – городской пейзаж» (1939). Может быть, таким способом художник, навсегда пропитанный морем, компенсировал свое пристрастие к «маринам» - по его мнению, самому виртуозному жанру: «Если живопись вообще деликатна, как пыльца на крыльях бабочки, то марина – это совсем нерукотворная вещь; не удалось в час – ничего не выйдет, хоть бейся месяц».
Из серии марин на выставке можно было увидеть картины «Порт» (1929), «Море и красная купальня» (1930), «Морской пейзаж с двумя лодками» (1930-е). Их объединяет довольно однообразный серо-пепельный с проблесками синего колорит моря. Художник не предается созерцательности, любованию, а будто походя бросает на него взгляд. Поэтому так остро чувствуется сиюминутное мгновенье с постоянным внутренним движением волн, ветра, чаек. Кажется, чуть отвлекись – и все, как на кинопленке, сдвинется в другую плоскость. Для одессита Нилуса во французских морских пейзажах не разлито радости. Видимо, редкие вылазки из Парижа к морю пробуждают ностальгические нотки и воплощаются в облачной атмосфере картин.
Впрочем, Нилуса не упрекнешь в бессолнечной живописи. Подобно «эффекту мокрой мостовой» он мастерски демонстрирует «эффект солнечных бликов». Он так умело и ненавязчиво набрасывает солнечную сетку на персонажей «кринолинов» («Дама в красном», 1925; «Прогулка в весеннем парке», 1930-е), окутывает солнечной лаской не только «Фруктовый сад весной» (1930-е), но и «Фруктовый сад осенью» (1930-е). Вообще-то, во французской осени Нилус видит не столько пушкинскую «унылую пору», сколько бунинский «терем расписной». Его акварель «Сад осенью. Дама с детьми» (1929) светится праздничной палитрой рождественской картинки. Собственно, в последние годы жизни живопись Нилуса заметно просветляется. За год до своего ухода, в 1942-ом, он создает, наверное, самую солнечную свою картину «Шоссе де ля Мюэтт» – яркий день под светлым небом с облаками, как в детском рисунке. Да здесь все – как в детстве: желто-зеленые трамвайчики, белый дом с розовыми окнами, беззаботные прохожие, стайка клюющих голубей. Идеальная картинка мечты о мирной жизни в разгар мировой войны.
Но, несомненно, особый свет для поэта – свет лунный. И если в своих вечерних сюжетах художник лишь намекает на присутствие луны («Вечер на берегу моря», 1925; «Вечер в приморском саду», 1930-е), то в картине «Полнолуние. Фруктовый сад» (1930-е) и в акварели «Дорога в полнолуние» (1931) луна явлена, если так можно сказать, всей своей манящей таинственным светом плотью. Удивительно, но подобие лунного свечения исходит и от дынь на акварели «Поле с дынями под дождем» (1931). Разглядывая эти дыни на мокром черноземе, промытые хлещущим дождем, понимаешь, почему луна действительно может по-ахматовски лежать «ломтем чарджуйской дыни» и как верно это восточное сравнение. И впрямь, так осветить неприглядное черное осеннее поле под дождем мог только поэт живописи. К слову, раздолье полей – один из повторяющихся мотивов у Нилуса. На выставке он, отчасти, проявился в картине «Пейзаж с коровами» (1930-е). А в «Поле с гусями» (1930-е), пожалуй, Нилус отдал дань своему учителю Костанди, почти повторив композицию его пейзажа с этими его столь излюбленными «персонажами».
Значительную часть выставки составили натюрморты. Конечно же, в первую очередь завораживает гипнотическая гармония «Белой серии» 30-х годов, которая здесь была представлена четырьмя работами: «Большой натюрморт», «Белый сервиз», «Посуда, фиги и ножик», «Белый сервиз с нарциссами». Поразительный матово-серебристый тон белого фарфора художник подает в созвучии то с хрупкой звонкостью прозрачных стаканов, то с блеском металлических приборов и посуды, то с ароматом цветов или плодов. Многочисленные вариации с предметами, однако, не создают впечатления специфических, чисто профессиональных, экспериментов с цветом, светом, формой. Нилусовские натюрморты расположены в интерьере и будто одухотворены присутствием людей. Вот только что накрыли на стол, или приготовили все для сервировки, или же поставили цветы в вазу, но на минуту вышли из комнаты. А может быть, и не вышли, просто в этот «крупный план» они не попали. Нилусовский натюрморт словно просится продлиться сюжетом, как «Цветок» у Пушкина: «Где цвел? когда? какой весною?..» Хотя и в абстрактно-декорационном стиле Нилус создаст безусловный шедевр «Синий натюрморт с апельсинами» (1929), позволяющий увидеть на сколь экспрессивную кульминацию способен его, казалось бы, приглушенный голос.
Кстати, о голосе. В.Н.Муромцева-Бунина в своих «Беседах с памятью» вспоминала поющего Нилуса: «Нилус с Куровым (смотрителем Одесского художественного музея) часто пели дуэтом <…>, у обоих были приятные голоса», да и вообще – «Петр Александрович мог насвистывать целые симфонии». Сколько беззаботности и молодости в этом «насвистывать». Но почему-то даже в самых беззаботных темах и уже с самых ранних работ в живописи Нилуса слышна элегическая интонация, с которой уж никак не совместимо насвистывание.
Одну из «почтенных задач» творчества Нилус видел в том, чтобы «передать себя, свою душу». А ему даже удалось дать нам услышать голос ее затаенной печали, озвученной в одном из эмигрантских писем: «Несмотря на то, что до сих пор судьба меня щадила и от оскорблений, и от голода и холода – все же это жизнь. Видно, каждый человек должен жить и умереть на родине, только тогда его жизнь будет настоящей. Говорят, ко всему можно привыкнуть, и я это повторял, а теперь этого не скажу, есть раны, которые не заживают ни при каких условиях, даже самых лучших…»

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская