Исповедь умирающего ореха

Исповедь умирающего ореха
Освещенное крошечной коптилкой пространство нашей землянки – было одной из первых картин сознания. И звуки…
Завывание пурги, прерывавшееся протяжным воем волков, и почти беспрерывный надрывный плач ребенка за стеной. Этот последний звук, видимо, меня очень беспокоил, так как кто-нибудь брал меня на руки и нежно уговаривал, что это маленький мальчик Васенька, у которого болит головка. Наверное, я тоже начинала плакать, и, чтобы успокоить, меня водили к соседям. Это была одна землянка, разделенная на две части – в этой другой и жили люди с Васенькой.
Мальчик лежал в подвешенной к потолку корзине, замолкал при виде меня на некоторое время, а потом плакал еще горче – я ему вторила. Ощущения времени не возникало еще долго. Когда-то Васенька перестал плакать, а я спрашивала, где он. На этом этапе у меня возникали новые картины. В этой самой землянке – я и седая, добрая и ласковая женщина, рассказывающая мне какие-то чудные вещи.
Запомнила я их на всю жизнь. Как с неба спускаются качели с златокудрыми девушками и юношами, забирают маленьких девочек и мальчиков, катают их по голубому небу, где поют птицы, а на земле расцветают цветы. Потом их спускают на руки любящим людям, а завтра они будут у нас снова. А вот Васеньку они забрали с собой, так как там у него ничего не болит, и он бегает среди цветов.
Эта картина живет в моей памяти, хотя в то время я ничего такого видеть не могла. Интересно также, что рассказывала мне это немка, моя чудная старая фея Лили (так я ее называла, хотя звали ее Елизавета Вильгельмовна) на немецком языке.
Вечерами она сидела возле меня и уговаривала подождать, так как скоро придет девочка-сон с корзинкой, в которой лежат мелкие зернышки для того, чтобы положить их в глазки маленькой девочке. Я помню, как таращила изо всех сил свои глазки, но так и не дожидалась Девочки-Сон – засыпала. Но ее образ тоже запечатлелся в памяти – белокурая девочка с красным колпачком и юбочке, белоснежной блузочке и кружевным передничком.
Прошло много-много лет, и я увидела эту девочку на немецких рождественских праздниках – точно такую, как хранила моя память с полутора годовалого возраста.
Еще картина – мои родители с мороза появились в клубах пара, отец хватал
меня на руки, подымал под потолок, так что я ножками упиралась в него, и,
весело напевал – накусь, накусь, накукусь!
Мама что-то готовила, что-то мне говорила, а я переставала ее понимать. Мама огорченно смотрела на меня – я ведь стала говорить только по-немецки. Иногда появлялась моя любимая Суя (т.е. Шура), которая решила ехать с нами, хотя была русской девушкой и растила меня в Баку, пока родители работали. Суя из-за пазухи вынимала бутылочку молока, которую потихоньку уносила с фермы, где работала. Это было для меня.
Помню Рождество 41 года. Мама срезала пуговицы со всех своих платьев, Лили вырезала куколок из оберточной бумаги, Суя принесла колокольчики с фермы, и нарядили маленькую елку. Меня поставили под елку и я произносила какие-то стишки по-немецки. А потом открылись двери нашей землянки, и я увидела огромный мир – зазеленевшую степь без края, и только где-то, очень далеко для меня, видно было несколько деревьев. На закате, когда огромный красный диск спускался к горизонту, на нем вырисовывались очертания этих деревьев и помню, Лили сказала – там наш Васенька, играет в саду. Я тоже захотела туда, собирать красивые цветы и услышала: Gott behutte und bewahre!
Естественно я не поняла, что это означало: Господи спаси и сохрани, как и то, что это было кладбище…
Наверное, в степь пришла весна, и это ощущение свободного колышущегося поля, вольного ветра и запахов ковыля, пасущихся стад и скачущих табунов разбудили в душе что-то непонятное и знакомое, оставшись н всю жизнь символом Великой Степи.
Никогда больше после детства мне не довелось побывать там, но образ этого простора навсегда остался родным и близким. Только ли потому, что это одна из великих картин пробудившегося сознания? Или может быть память каких-то далеких предков, передавших на генном уровне свой восторг от бешеной скачки по Великой Степи в неизведанные страны? Наверное и то и другое, ты ведь, согласен со мной, мой мудрый друг!
Еще одна картина. Мой отец снимает меня с русской печи нашей землянки, будит меня, лихорадочно целуя, и бежит к выходу. Уже тепло, а он одет в кожаное пальто, за плечами мешок и теплые сапоги. Мама и Лили обнимают его, он отдает меня им и догоняет грузовик, полный мужчин нашего лагеря. Через несколько минут в степи видно только пыльное облако…
В следующий раз я увижу его только через 16 лет, совсем взрослой. Немецких мужчин забрали в трудармию, за полярный круг.
А тогда я ничего не понимала, побежала в круг ребятишек, разбежавшихся от своих молчаливо стоящих матерей.
А вот еще картина – в нашей крошечной темной землянке стоит несколько мужчин высоких, как мне казалось, до самого потолка и что-то громко объясняют маме, а мы с Лили сидим за печью. Она крепко держит меня и плачет, уткнувшись в мою спину – а мне любопытно, и я рассматриваю этих незнакомых великанов. Они уходят вместе с мамой. Мы остаемся вдвоем.
В то время я не понимала, кто это, что им надо и куда они ушли с мамой, потом все пошло как всегда – мама уходила затемно и приходила, когда я уже ожидала свою неуловимую Девочку-Сон.
Мама никогда в жизни не говорила ни о чем, что было связано с этим временем. И когда я, уже будучи взрослой, рассказывала о том, что помню, как-то странно смотрела на меня и не очень убедительно уверяла, что это я все фантазирую.
Много лет спустя, когда уже не было в живых ни бабушки, ни теток и ушла мама, я обнаружила связку писем-треугольничков из поселка №10, Осокаровского района, Карагандинской области на имя моей тети в Тбилиси. Оказалось, что я не фантазировала, только все было страшно и драматично. Я же все воспринимала как некое представление в привычном, и единственно реальном, интерьере.
Видимо прошло лето и наступила осень. Теплый ветер сменился порывами холод и все население лагеря вышло в степь – а это были женщины, дети и старики, собирать кизяки – высохшие за лето экскременты скота. Я уже немного подросла и усердно помогала маме и Лили. Теперь я знаю, что это было единственное топливо в степи, и чем больше его соберешь, тем больше возможности пережить наступающую суровую зиму. Под землянкой были глубокие ямы, в которые и складывались эти источники жизни.
Все эти городские женщины научились невероятным вещам – как обмазывать купола своих землянок смесью глины и тех же самых кизяков, как прочищать русские печи, которых никогда в жизни не видели, как готовить траншеи – ходы при снежных заносах и прочее. Мы, дети, крутились рядом и по мере сил старались помогать.
Обучали их всем этим работам, появлявшиеся время от времени женщины и старики с широкими смуглыми лицами и раскосыми глазами. Приезжали они на конях и быстро исчезали, как будто их и не было. Это были казахи. Помню, как я рассматривала их и потом расспрашивала Лили, почему у них такие черные глаза и косы. Лили что-то рассказывала, но всегда просила никому ничего не говорить.
Конечно, это было очень опасно для них – мы были немецкий лагерь, а их мужья, сыновья и братья тысячами гибли на фронтах.
Сейчас, когда прошло уже более полусотни лет после тех событий, я думаю, какой ценой можно измерить великодушие и огромную человечность этих людей, которые спасали целые народы!.. Сколько миллионов разных, совсем чуждых для них и непонятных, приютили они на своей небогатой земле с жестоким климатом. Всегда, когда слышу имя Казахстан, у меня вместе с воспоминаниями о снежных буранах, бесконечной Великой Степи, воем волков и детским плачем, возникает чувство чего-то близкого и родного, к которому хочется вернуться и сказать самые теплые и ласковые слова благодарности.
Еще относительно недавно, хотя и в доперестроечные времена, на каком-то научном симпозиуме в Москве, я оказалась рядом с милым человеком с раскосыми глазами, и выяснилось, что он из Караганды. Я не выдержала и сообщила, что родом из казахстанского детства. Слово за слово и мы узнали, что росли в одном и том же месте, что он прекрасно знает, где был лагерь для сосланных немцев, и что он с матерью, сидя на коне у нее за спиной, ездили туда. Он пообещал при первом же семинаре прислать мне приглашение, чтобы не только обсуждать научные проблемы, но и свозить меня в те места. И действительно месяца через 3 или 4 такое приглашение получила, но по каким-то рабочим проблемам поехать не смогла и отложила на следующий раз. А его-то и не последовало! Начался разброд, потом перестройка, кризис, разруха, все связи потерялись и моя мечта ускакала вдаль Великой Степи. Вот уже третий месяц получаю счета с эмблемой «Казтрансгаз», в душе опять что-то волнуется, но уже как несбыточное и невозможное желание.
Но возвращусь к своим детским картинам. Опять занесенная снегом землянка, Лили рассказывает мне сказки полные чудес – зеленых лесов, полноводных рек, заколдованных замков, прекрасных принцев и принцесс в каких-то сказочных одеяниях. И все это в цвете, с ароматами, песнями и музыкой. Как она это делала, я до сих пол не могу понять, но все это возникало в сознании при жалком свете коптилки под беспрестанный вой пурги. Видимо существует какая-то телепатическая связь между людьми. Тот, который говорит и представляет себе весь рассказ а образах, передает их слушающему не только словами, но и живыми картинами. Лет через 10-15 мне подарили красивое немецкое издание сказок Андерсена с великолепными иллюстрациями, и я была потрясена – это были те самые картины моего детства по рассказам доброй феи Лили.
Еще одна весна в степи – кучка детей бегает в высокой траве, кувыркается в ней, собирает какие-то цветы, из которых Лили плетет мне венок.
А однажды, когда стало уже совсем тепло, мы с Лили оказываемся на огромном стоге пахучего сена, она крепко меня держит, чтоб я не скатилась вниз. Мама с каким-то человеком управляют парой волов, и мы долго-долго едем по степи. Меня совсем разморило, и я заснула. Проснулась в какой-то светлой избе; за большим столом была мама и какие-то незнакомые люди. Они что-то обсуждали, но я не понимала. Когда они увидели, что я проснулась, мама сказала, что это дядя Ваня и тетя Варя и мы будем у них жить. Когда я стала искать Лили, мама сказала, что она теперь будет жить в другом месте, а мы будем ходить к ней в гости.
Мне уже исполнилось три года и воспоминания мои более упорядоченные и непрерывные. Наша изба была с тремя окнами, выходящими на дорогу. Она через крытый скотный двор соединялась с большим добротным домом наших хозяев, у которых было два дюжих сына и дочь, как говорят по-русски, кровь с молоком. А еще был огромный, лохматый бело-коричневый пес Каштан. С ним мы подружились сразу же. Мы были одного роста и, когда я его обнимала за шею, он облизывал мою конопатую рожицу. Хозяева держали и его и детей в строгости, но когда они нас не видели, он позволял мне взбираться себе на спину, и так мы гуляли вдоль длинного железного прута, к которому на кольце была прикреплена его цепь. На ночь его спускали с цепи, и он охранял и обе хаты, и дворы. Не дай бог, кто-нибудь подходил к этой территории – все знали, что Каштан – матерый зверь. Но я этого не знала, и для меня это был любимый и добрый друг. Лишь однажды, когда я захотела потрогать его громадные клыки, он рассердился, рявкнул и моя рука оказалась у него между зубов. Но он не сжал их, а просто подержал во рту. Хозяева были в ужасе, а я преспокойно попросила его отдать мою руку, он отпустил, на руке остались на некоторое время белые вмятины, что научило на всю жизнь никому не засовывать руки в пасть.
Ровно четверть нашей избы занимала огромная русская печь, у которой был целый спальный дом. Зимами мы с мамой там спали в тепле и уюте, когда все до самой крыши было в снегу. Кругом были горы снега, где прокапывали ходы для выхода на улицу-дорогу.
К Лили мы заходили не часто, и я с грехом пополам заговорила на каком-то страшном русском говоре, которым владели хозяева. У них было крепкое хозяйство – несколько коров, лошади, в первой комнате избы стояли короба, где отстаивалось молоко, готовилась сметана и масло, в закромах было зерно и семечки, из которого готовилось масло. Иногда тетя Варя давала мне облизывать ложку, когда готовила сметану. Самой сметаны и сливочного масла я никогда не пробовала – мы были, видимо, очень бедны. Мама с трудом зарабатывала на муку, семечки и подсолнечное масло. Из этого делалась затируха, пеклись какие-то булки, а летом, когда появлялась степная ягода – бзника, мама наловчилась печь пирожки с этой кислой начинкой. Иногда она где-то добывала картофель и капусту. Вот и весь наш рацион.
Хозяева наши были теми редкими, очень сильными людьми, которых раскулачили лет за десять до нашей депортации. Это они в буранной степи выкопали те землянки, в которые свезли нас. Сколько их там сгинуло – никто не знает, но были и такие, которые выдюжили, выстояли и выжили благодаря своему каторжному труду. Организовали колхоз и свои подворья, а к началу войны уже крепко стояли на ногах; на фронт их не брали, как неблагонадежных, и семья осталась на хозяйстве, снабжая разрушенную страну продуктами питания.
Мой отец, будучи талантливым инженером и организатором, за те полгода, что мы оказались в лагере и до своего ухода в трудармию, успел, видимо, много сделать для этих людей, и они поверили друг другу. Перед отъездом он договорился с одной из семей, что если он сможет достать для них вагон леса, они отстроят свой новый дом, а нас заберут в старый. Отец тоже не хотел никогда рассказывать о том, как он, став техническим руководителем бригады, строящей не знаю что и не знаю, где, через год действительно прислал им этот вагон строевого леса. Эти люди за полгода поставили свой дом, и приехали за нами.
Как удалось маме не быть отправленной и трудармию, т.к. она тоже была хорошим инженером-строителем, не знаю. Видимо, страх потерять ребенка, которого должны были забрать в интернат для детей репрессированных, и этим лишить человека его имени и фамилии, заставил ее сделать невозможное – нас оставили вместе на работах в колхозе.
Как-то незаметно Лили ушла из моей жизни. Мама сама стала рассказывать мне свои мечты о том, как где-то, в теплом солнечном городе, живет моя бабушка и тети, как мы скоро к ним приедем, как нас будут угощать вкусными фруктами и конфетами, но почему-то образов этих непонятных вещей у меня не возникало, и я с трудом глотала свою затируху – нечто странное, похожее то ли на кашу, то ли на суп с мягкими клецками.
Уже взрослой я попыталась узнать, а что же с Елизаветой Вильгельмовной, почему мы к ней не ходили, но мама раз и навсегда сухо отрезала – ей дали работу на почте, и там же жилую комнатку. Наверное, моя гордая и своенравная мама совсем не была в восторге от того, что ее ребенок не говорит на ее языке и так нежно привязан к чужому человеку. Отца, очень отзывчивого и доброго, уже давно не было с нами.
В нашей избе стояла кровать для Суи – она уже стала красивой русской девушкой, повесила на стену гитару и временами забегала со своими подругами, чтобы забрать ее. Жила она все там же, на ферме, и, видимо, все у нее было хорошо. Позже она вышла замуж, обзавелась детьми и, наверное, не жалела о том, что так опрометчиво связала свою судьбу с ссыльными и попала в Казахстан. Уже в конце 50-х мама разыскала ее, и мы получили очень доброе письмо, где она интересовалась судьбой своей Галки и сообщала, что у нее растут дети, хорошая семья, хозяйство, приглашала в гости.
Вот и слава богу.. сказала мама, хоть такого груза на душе больше нет! Но в гости ехать не захотела – ее десятилетний груз так и лежал на судьбе до самого конца.
Я себе потихоньку росла, любила бродить по сугробам, ездила на санках, когда не болела, наотрез отказалась ходить в детский сад, где провела в слезах одну неделю, сидя на окне и не притрагиваясь к еде, рисовала письма бабушке в далекий теплый город. Мама сшила каких-то кукол и вместе с кошкой Мимиськой, которую родители привезли еще из Баку, разыгрывали всякие игры. Когда хозяева работали, ходила поиграть с Каштаном, который очень доброжелательно относился и к Мимиське. Как-то раз мне что-то не захотелось играть, я лежала на лавке и мне привиделись опять качели с златокудрыми девушкой и Мальчиком, которые понесли меня вверх в голубое небо. Было так хорошо, что захватывало дух. Прервалось это счастливое парение страшным маминым криком, она схватила одеяло, завернула меня и побежала, дальше я уже ничего не помню. Это была эпидемия скарлатины, унесшая половину детей поселка.
Но я как-то раз открыла глаза и увидела белый потолок и круглые светящиеся лампы; но это были не наши обычные керосиновые лампы, а что-то другое. Я с любопытством рассматривала их, вдруг надо мной склонилось лицо мужчины — радостное и улыбающееся. Он был в военной форме и в белом халате, накинутом на плечи. Девочка, ты меня видишь? Я растерянно помотала головой и попыталась что-то сказать. Он вскочил и громко закричал: доктор, сестра она ожила, выжила! Прибежали люди, что-то со мной делали, а потом старый доктор сел, снял очки, потер глаза и устало сказал, ну вот, хоть еще одна выжила! Рядом на кровати лежала девочка, она мне улыбнулась, а ее отец-военный вынул что-то круглое, прозрачное и попросил доктора дать мне. Доктор положил мне в рот первую в жизни сладкую конфету и сказал, пососи – это вкусно, теперь ты будешь жить долго!
Что это – Промысел Всевышнего, характер ли человека, случайность – бог изобретатель, обстоятельства жизни или, как теперь пытаются объяснить генетический код? Ведь я не должна была выжить и дожить до седых волос – столько было причин и моментов, когда вероятность продолжить существования была минимальной. Начиная с момента появления на свет, когда шокированной маме показали нечто с копной рыжих волос, лопоухое и орущее благим матом. Это нечто не брало грудь и не принимало никакого молока, я через день стало пунцово-оранжевого цвета. Только пару лет спустя медицинский мир узнал о существовании резус-фактора, и соответственно резус-конфликта. Теперь к такому варианту готовятся, тут же делают переливание крови и кормят специальными растворами, т.к. материнское молоко в таких случаях является дополнительным ядом. Тогда же, в большинстве случаев – это был фатальный приговор. А меня каким-то чудесным образом вырвали из рук смерти. И ничего, в десять месяцев это странное существо стало ходить и говорить, проявляя здоровый, общительный и независимый нрав! А потом на трескучих морозах в казахской степи, когда сотнями погибали дети, я опять выжила, и страшная эпидемия не совладала со мной. Такое впечатление, что вмешивалось Провидение и извлекало меня из смертельной круговерти на поверхность жизни. Почему меня, и зачем? И это случалось не единожды в дальнейшей жизни.
Вот еще одна картина, хотя в то время это уже не были картины, а целые представления, как в сегодняшнем кино. Степь опять ожила, стихли бураны и поселок восстал из снежных сугробов. Всегда суровая, молчаливая тетя Варя ворвалась к нам в избу и закричала: скорей, скорей бегите к нам – включили радио! Мы примчались в их светлую и просторную горницу, где стояли все с какими-то незнакомыми радостными лицами, даже Каштан подвывал в полном возбуждении. Громкий голос из черной тарелки что-то торжественно говорил – я ничего не понимала.
Меня подхватили на руки, стали подбрасывать, а дядя Ваня – хозяин с каким-то ликованием вдруг заорал – война, война кончилась! Женщины плакали навзрыд, а парни все не спускали меня из-под потолка. Из окон было видно, как из всех домов выскакивал народ, как пускались в пляс и старики и молодые, появлялись гармони, балалайки – дети вихрем носились от дома к дому с криками: мы победили, война кончилась! Я, правду сказать, в тот день первый раз услышала это слово и все дергала маму за юбку и допытывалась, что такое война.
По нашей дороге стали ездить грузовики, какие-то люди приезжали, другие уезжали, но жизнь шла обычная. Мама стала часто уезжать, сначала чему-то радовалась, а потом вдруг совсем помрачнела, сидела молча, уставившись на горящую слабым огоньком лампу, или уходила к хозяевам. При мне никто ничего не говорил – я уже много понимала, и, видимо, мне чего-то знать не следовало.
Как-то ранней весной, мама стала собирать вещи, сказала, что мы уезжаем в Караганду. Подъехал грузовик, меня усадили рядом с шофером с Мимиськой на коленях, мама прощалась с хозяевами, а Каштан заглядывал в кабину и как-то грустно смотрел на меня. Потом была долгая дорога по еще не освободившейся от снега степи; я то засыпала, то просыпалась, и вдруг мы оказались где-то, что называлось город. Поселили нас в большом доме, который, как мне показалось, состоял из нескольких: дом на доме, объяснила я маме, она согласилась и добавила – в городе все дома такие. Еще одним сюрпризом было то, что наш дом оказался с двумя комнатами и нигде не было теплой печи, но зато было место, называемое кухней, и в нем возле плиты стояла седая круглолицая старушка с раскосыми глазами, и что-то варила. Это наша соседка, объяснила мама и повела в нашу комнату. Так мы зажили в Караганде. Соседями нашими были сосланные корейцы – бабушка, мама и сын, лет на пять старше меня.Женщины очень подружились, меня отвели в детский сад, единственным ярким воспоминанием о котором у меня остался сад. Там были кусты, деревья и цветы, которых я до сих пор не видела. Можно было гулять по тропинкам, трогать листочки и странные ягоды, которые класть в рот строго воспрещалось. А мне и не хотелось – мне бы только посидеть в кустах и воображать, что это сказочные леса из Лилиных сказок. Ни ее, ни ее сказки я так никогда и не забыла. Садик был близко от нашего дома на доме, и я сама возвращалась, сидела на ступеньках ведущих к подъезду и поджидала маму. Она уже работала на строительстве и приходила поздно, так что меня часто забирала бабушка – кореянка. Она постоянно готовила такую длинную лапшу и развешивала на веревки по всей кухне и в коридоре. Это было очень любопытно – как это они получаются ровными, длинными и не рвутся, когда сушатся. Потом их складывали пачками, а на ужин варили в большом чане, и такими же длинными раскладывали по тарелкам. Как их кушали, я не помню, видимо уже спала.
Однажды, сидя на своем приступочке, увидела, как идет моя смуглая мама с какой-то очень красивой женщиной в голубом платье в горошек — голубоглазой и светловолосой. Галка, это твоя тетя Лена, сказала мама. Тетя удивленно рассматривала меня, а я вспомнила, как и что рассказывала о ней мама. Через несколько дней, рано утром, мама одела меня потеплей, хотя уже было лето, и шепотом сказала: сегодня вместе с тетей ты поедешь к бабушке, а я приеду попозже. Я не удивилась, не плакала – как то вдруг стала взрослой, и поняла, что так надо.
Мы почти в потемках пришли на вокзал – там стоял поезд, который в народе назывался «пятьсот веселый».
Это было 10 вагонов товарного состава и в каждом из них загружали 50 человек. Они были разделены на 2 части, и каждая имела по 2 этажа нар. Детей сажали на самый верх, где мы могли видеть, что происходит снаружи через маленькие зарешеченные окошечки, на полке ниже сидели лил лежали женщины, а в самом низу размещались пожилые и инвалиды. На всех нарах лежало сено. Когда рассвело, поезд двинулся, и я увидела, как остается где-то там мама, и в меня, первый раз в жизни, вошел страх. Я онемела, горло сжало так, что не продохнуть, из глаз брызнули слезы, но крика ужаса не было слышно. Так я смотрела в окно какое-то время среди целой кучи ребятишек. Они спокойно сидели, и это меня успокоило, горло отпустило и тихонько, уткнувшись в солому, я долго и горько плакала. Тетя пару раз заглянула, и увидев меня, лежащую в соломе, решила, что я сплю, и спокойно продолжала разговаривать с соседками по нарам.
500-веселый часто останавливался. Если там была вода, то умывались, мыли детей, набирали кипяток в чайники, покупали какую-то еду, ждали эшелоны, которым надо было уступить дорогу, и тихо продвигались к северу. Ничего, кроме парализующего страха, я не помню. Особенно, когда остановки были короткие и все, кто мог бегать, выскакивали из вагонов, оставив детей внутри, а я теряла из виду свою тетю. И, в полном смысле этого слова, умирала от страха. Плакала, доходя до истерики, что выводило из себя не только мою тетю, но и всех вокруг – взрослых и детей. Эта мука длилась около трех недель. Наконец мы прибыли в Москву.
Мои воспоминания о пребывании там отрывочны и беспорядочны – ничего, чтобы оставило заметный след в душе. В доме двоюродной сестры моей тети Лены в огромном кресле сидела строгая и очень старая женщина, бабушкина старшая сестра – она рассматривала меня как неживую и, видимо, наблюдения ее были очень неблагоприятны, т.к. я старалась спрятаться и пугалась ее громкого, очень властного голоса. В результате мы оказались у других родственников, где был веселый, очень озорной мальчишка, немного младше меня, взявший надо мной шефство. Квартира была коммунальная, с каким-то длинным коридором, по которому он меня учил ездить на велосипеде. Вот это было замечательно! Такой велосипед стал мечтой всего моего детства, так никогда и не воплотившейся – времена были тяжелые, почти нищенские для нас. Моя тетя повела меня в какой-то магазин, где было так много всяких невиданных игрушек, что я потеряла способность что-то различать. В какой-то момент вдруг увидела что-то похожее на лицо моей Суи и сказала: вот это моя Милуся. Так на долгие годы я подружилась со своей горячо любимой и единственной куклой, почему-то Милусей.
Надо сказать, что бабушка хранила ее до самой своей кончины, когда я уже была совсем взрослой женщиной.
А потом помнится другой поезд – уже не 500-веселый, где у нас с тетей было полка, и я могла смотреть в окно. Единственно что запомнилось – это много много голубой воды, и мне сказали, что это море. Оно колыхалось, как привычная мне весенняя степь, только эти волны играли солнечными лучами и ослепляли тысячами зайчиков, таких, которых мы ловили на стеклышки, бегая по ковыльным просторам. Вскоре мы прибыли в Тифлис, т.е. Тбилиси, что на языке людей, которые там живут, означает теплый. Это мне говорила мама, тоскуя в заснеженном Казахстане о солнечном теплом городе своего детства.
Я в те времена как-то совсем потерялась, оказавшись среди множества новых людей, которые что-то со мной делали, суетились, куда-то водили, чем-то поили, мыли, мазали, капали в нос , в глаза, и приносили все новые и новые пузырьки и таблетки, которые назывались лекарствами. При этом я никогда не ощущала себя нездоровой и переносила все это стоически – так надо!
Ты уже тогда знал, что все это означало, а я много лет ничего не понимала. Что сразу после войны отца осудили, как врага народа, и мы перешли из статуса просто сосланных немцев в семью врага народа.
В Караганде начались разработки угля и маму забрали на строительство разных сооружений, уже как разведенную жену немца – врага народа. А тетя приехала потихоньку увезти ребенка, т.к. никто не знал, что будет дальше. Нужно было спасать любой ценой хотя бы девочку. Такая долгожданная, дорого оплаченная победа обернулась новыми репрессиями и неисчислимыми несчастьями. Опять пошли эшелоны с новыми жертвами туда же – в Сибирь, Среднюю Азию, на Северный Урал. Но это не моя история.
Моя биография сократилась до двух фраз: родилась в Баку; в 1947 году пошла в Тбилисскую среднюю школу. Все между этими двумя датами следовало забыть и нигде и никогда не упоминать. Так оно и случилось и сейчас, я впервые в жизни рассказала о том, что помню. Выросла я романтической и наивной, полной всяких идеалистических настроений, девушкой скорее из девятнадцатого века. Да и как же могло быть иначе, когда вокруг меня было дотла разоренное дворянское гнездо и его обитатели, сломленные и искаженные превратностями жизни, к которой надо было приспособиться каким-то способом. Такими же были и первые учительницы и старые друзья бабушки. Но все они были, несмотря на свою крайнюю бедность и трудности существования, женщинами чести и достоинства, качествами, уходящими в небытие. Помню, как бабушка, читая мне «Капитанскую дочку», много раз повторяла эпиграф – береги честь смолоду! Я все допытывалась, что это такое – честь? Объясняла: это когда ты что-то говоришь или делаешь, и при этом даешь честное слово, означает что это правда, искренняя и настоящая правда. А когда ты говоришь неправду, то теряешь саму себя, т.е. собственное достоинство и бог тебе этого не простит, потому, что он в тебе самой и называется совестью. Вот таким религиозным философом была моя бабушка – самый близкий человек на этом непонятном для маленького ребенка свете. Она же научила меня читать – очень забавным, но действенным способом. Тетя приносила из библиотеки книгу, доступную для детского восприятия, и бабушка начинала их читать, не обращая на меня внимания. Я маялась и дожидалась, пока она пойдет заниматься хозяйством, скорей забирала ее и кое-как сама читала. Естественно бабушке только того и надо было, она долго возилась, наблюдая, когда я устану.. Тогда она забирала книгу и читала дальше, я же крутилась рядом, и улучив момент, уносила ее к себе. Этот метод действовал быстро и эффективно. Я сама стала выбирать себе книги, и процесс вышел из-под контроля бабушки – стала читать литературу совсем не соответствующую возрасту. Сейчас мне это кажется странным, но к 15-16 годам я умудрилась прочесть полное собрание сочинений Бальзака, Шекспира и… Горького, не говоря уже обо всех авторах, которых проходили в школе. Причем делала это с какой-то непонятной для окружающих методичностью и педантичностью. Поэтому, когда мне выдали паспорт, где значилось, что я – русская, и я выразила недоумение, бабушка поняла все, и единственно, что смогла возразить было: но ты ведь забыла немецкий язык… Ну тогда я его буду учить, твердо заявила я, и, несмотря на все материальные трудности, меня отправили к знакомой немке вспоминать язык детства. Школу я закончила серебряной медалью, за сочинение по литературе мне поставили четверку, хотя мои опусы вызывали всеобщее одобрение и иногда зачитывались в других классах, как нечто оригинальное и интересное. Наши преподаватели были учителями с большим жизненным опытом и понимали, что в журналистику, куда я робко выражала желание пойти, путь закрыт. До реабилитации репрессированных еще было далеко, а с фамилией и подавно. Меня настойчиво готовили в инженеры, где всегда можно заработать на жизнь и оставаться подальше от политических разборок.
Хочется вспомнить свою замечательную школу, которую благословляем не только мы, т.е. мои одноклассники, но и многие предыдущие, уже уходящие поколения. Это была преемница знаменитой гимназии Левандовского, которую окончила моя тетя Лена и начинала мама, и где еще преподавали старенькие учительницы, знавшие Левандовского, и сами выпускницы института благородных девиц Св. Нины, а также их ученики. Каждого из нас они знали не как одного из класса, а как будущую личность со всеми ее возможностями и характеристиками, стараясь развить не только способности, но и разбудить интерес к познанию и выражению собственных мнений и мыслей. И делалось это не нравоучениями, а собственным примером, т.к. это были высоконравственные, образованные люди.
Как-то, совсем недавно, я увидела по телевидению встречу с князем Ухтомским в Париже, который интересно рассказывал о русской эмиграции, ко второму поколению которой он принадлежит. Говорил, что несколько лет тому назад, когда была жива его мать, они побывали в Москве, в Петербурге и…в Тифлисе! Мама его была дочерью генерала Левандовского, который за несогласие с ходом военных действий в русско-японской войне был удален в штаб армии в Тифлисе. Будучи человеком молодым, энергичным и жаждущим полезной деятельности, собрал единомышленников и открыл гимназию, в которую пригласил преподавателей из довольно широкого круга интеллигенции, существовавшего тогда в Закавказье. За несколько лет его начинание получило огромное признание тифлисцев, и ему не хватило только государственного статуса – необходима была личная виза царя. Сам он на это рассчитывать не мог, но какой-то из его высокопоставленных друзей повстречался в Крыму с Николаем, рассказал о замечательной гимназии и попросил утвердить высочайшим распоряжением ее существование, имея при себе уже подготовленный документ. Царь рассмеялся, взял бумагу и попросил подателя повернуться спиной. Тут же царь подписал у него на спине «Так тому и быть». Князя Ухтомского с матерью очень радушно встретили в Тбилиси, водили в школу, устроили встречу с бывшими учениками и это посещение оставило у него невероятно теплое и ностальгическое впечатление. Грустно улыбнувшись в камеру, он произнес – может из тех, кто меня увидит, еще есть те, кто когда-то учился в гимназии – школе Левандовского.. Я в полном восторге закричала – есть, есть! И бросилась звонить всем своим друзьям, и все мы были готовы сообщить ему, что мы еще есть и что нас довольно много.
Все возвращается на круги своя – излюбленная библейская фраза, а вот аксиома ли она, постулат, или что-то просто соответствующее желаниям разных поколений? Ведь в извечной спирали жизни этих кругов бесконечное множество, и который из них свой, трудно сказать. Это я к тому, что в сегодняшней действительности, когда идет отрицание всего, на какой круг возвращается личность, общество, государство, да и все человечество целиком?
Нашему уходящему поколению хотелось бы, чтобы этот круг был ближним, когда еще законы чести и достоинства, морали и высокой ответственности чтились и воспитывались в юных душах; но пока все указывает на то, что эта возможность уйдет вместе с нами. Ведь для наших детей и внуков это просто слова, слова, и даже их красота и значимость потеряли всякий смысл. И «круги своя» может означать времена, когда дикие, пещерные человекоподобные дрались дубинами за место под солнцем! Но не буду о такой катастрофе. Итак, я решила поступать в московский большой и знаменитый химико-технологический ВУЗ, туда, где работали и учились наши родичи. Но по приезде меня ждал серьезный разговор с дядей, который очень дипломатично, но непреклонно запретил сдавать туда документы. Есть негласное указание: с непонятными фамилиями не принимать. Я по наивности не могла понять, что же такого странного – а Даль, а Дельвиг с Кюхельбекером, Крузенштерн, Беринг и тысячи других тоже странные? Дядя улыбнулся и насмешливо сказал – хорошо еще, что ты не помнишь девичьих фамилий всех русских императриц! Ну и куда же мне поступать? Дядя огорченно развел руками. По какой-то непонятной причине, по-видимому, из отчаянного духа сопротивления взяла свои документы и сдала в самый ближний к дому Бауманский. Сейчас мне так смешно, что даже ни капельки не грустно. Это же было самое закрытое заведение в Союзе! А дальше случилось то, что могло бы стать трагикомичной юмореской. Так вот там, все абитуриенты подвергались тщательному медицинскому обследованию, и я попала к очень милой и доброжелательной даме, которая меня выслушивала, ощупывала и прочее. В какой-то момент она меня спросила, а что это у тебя за фамилии такие, т.к. на столе у нее лежала моя метрика, где стояли фамилии мамы и папы без указания национальности. Я, помня наказ бабушки, говорить только правду, сообщила, что мои дедушки был один немец, другой поляк, а бабушки русские. Она добро глянула на меня из-под очков и сказала: ты, наверное, умная девочка, будешь хорошо учиться. Через два дня был экзамен по русскому языку, я его написала и ушла себе до следующего – по математике. В этот раз нам дали задание, и я стала решать какие задачи, как вдруг появился человек с листками и мне положил тоже. Я глянула и увидела, что по результату предыдущего экзамена, дальнейшее участие в конкурсе прекращается. Там была цифра 4 жирно перечеркнута и написано 2. Человек десять поднялось и мы молча вышли из аудитории. Не обменявшись даже фразой, разошлись а разные стороны. Так закончилась моя история с поступлением в этот замечательный ВУЗ. Ни в Москве, ни в Тбилиси никто и никогда не прокомментировал этого – все как в рот воды набрали. Мама сообщила при мне по телефону, что ребенок заболел. Я не была особенно расстроена, во-первых, это означало возвращение домой, где меня ждали объект первой романтической любви и родной Тбилиси, во-вторых, осознала всю абсурдность своего поступка – ну какой из меня конструктор изделий среднего машиностроения, как это называлось! Потом, несколько лет спустя, когда на четвертом курсе надо было сдавать теоретическую механику и детали машин и механизмов, я не раз убеждалась в великой справедливости Проведения. Ну никак мне не давались эти предметы! И только невероятная настойчивость преподавателей, которые знали о том, что я уже работала на кафедре физической химии, что меня собираются оставлять на одной из химических кафедр, вынудили меня кое-как с третьей попытки получить четверку. Чуть ли не на коленях я их умоляла поставить мне хоть тройку, так как никакое заучивание премудростей механики не поможет мне разобраться в этих жутких узлах. Наконец я победила, вызубрить эти предметы на «Отлично» и получить Красный диплом наотрез отказалась. Единственно, что у меня запечатлелось в памяти – это та жирная двойка, которой никогда в жизни не было рядом с моей фамилией. Оказалось, что психологический шок, полученный в тот момент, сказался на поведении во всей дальнейшей жизни. Панический страх экзамена любого типа! Надо сказать, что все вокруг тщательно оберегали от того, чтобы ребенок понимал, что он не такой, как все. Некоторые просто держались подальше, другие не обращали внимания, а третьи просто и не знали. Моя демократическая бабушка привечала всех моих друзей, что бегали по сообщавшимся верийским дворам, а также одноклассниц, приходивших готовить уроки или поиграть с Милусей. В те годы, сразу после войны, кругом царила бедность и люди помогали друг другу, как могли. Особенно неимущие, занимавшие низшие ступени общественного здания. Такие, например, как курды. Они однажды поселились в подвале нашего дома, там, где у дедушки была прачечная и склад для угля и дров. Они вызывали у меня огромное любопытство, и я сразу же подружилась с их девочками. У них были необыкновенные наряды с большим количеством юбок, браслеты и ожерелья, но самое интересное представляли их лица, как будто выточенные из камня в обрамлении черных волос, заплетенных в тугие длинные косы. Особенно запомнились мне родители – статная красивая мать, которая даже на рассвете со своей дворницкой метлой двигалась, как королева, и ее супруг, суровый, темноволосый человек с профилем статуи. Много лет спустя в берлинском музее древней месопотамской культуры я увидела огромные каменные изваяния с точно такими же лицами, как у моих соседей из детства. Сейчас их дети и внуки как-то преобразились и не так различимы в общей массе нашего народонаселения. Поначалу бабушка общалась с ними по-армянски, потому что они прибыли откуда-то с гор Армении, но потом нашими общими усилиями дети заговорили по-русски и каким-то непостижимым образом и по-грузински, хотя те дети с нами не играли. По ходу этих занятий я, наконец, освоила букву эр, отсутствующую полностью в моей речи и стала произносить и шипящие. Но вот некоторые грузинские звуки мне так и не дались. Наши соседи обучили меня алфавиту, и бабушка решила отдать меня в грузинский детский сад, тем более, что заведующей там была ее приятельница из заведения Святой Нины. Там я быстро научилась понимать, произносить невероятно трудные фразы, петь грузинские песни, танцевать лекури и полностью освоилась в новой среде. Огромное количество разных языков ничуть меня не смущало и рано поняла, как много разных людей живет на этом свете. Бабушка же прививала интерес и любовь ко всем, рассказывая всякие кавказские легенды и сказания. Ведь недаром она вместе со всем многочисленным семейством своего отца кочевала по разным уголкам этой земли, и с самого детства участвовала в разборе бесконечных дел Мирового судьи.
А здесь меня надо было познакомить с интересными судьбами народа, среди которого ним довелось жить. И тут у меня появился кумир детского воображения – царица Тамара, причем она у меня каким-то образом слилась с Лермонтовской княжной, горными ущельями, неприступными крепостями и, конечно же, с витязями. Все свое детство я рисовала красавиц (только в профиль, по другому они не получались!) восходящих по горным склонам в зачарованные замки. Вот сейчас в одной из красивейших песен о Тбилиси поется о новом Варази, лучше которого нет на свете, и уже никто не знает, что на его месте было ущелье Варазисхеви. Это было одно из самых романтических мест старого Тифлиса, в нескольких шагах от нашего дома. Там, меж огромных валунов и совсем дикого кустарника протекал иногда ручей, а весной, и поток, бегущий к речке Вере, а потом вместе к Куре, рассекающей город на две половины. Для меня это заветное место, где оживали картины Дарьялского ущелья, бурного Терека и, конечно же, заколдованного замка царицы Тамары. На другой стороне этого ущелья уже рос город, а чуть пониже, по течению стоял белоснежный университет, окруженный прекрасным садом. Какие же там цвели розы и пионы, какой сказочный холм с необыкновенными кактусами! А дальше шли аллеи сирени и жасмина, по которым мы, верийские дети, бегали привольно и радостно. На краю сада, уже над речкой Верой, можно было видеть зоопарк, откуда слышны были крики павлинов, а иногда и звериный рык. Когда мы повзрослели, то бегали к реке и, сбросив сандалии, переходили вброд прямо в зоопарк, и разглядывали всяких животных, не покупая билетов. Естественно взрослые об этих экскурсиях знать не должны были. Вообще весь наш чудный Верийский квартал был полон необыкновенно привлекательных для детского воображения мест. Он подымался от крутого берега Куры до самой Святой Горы, то есть Мтацминда, только по левую сторону от церкви Святого Давида. Там была еще церковь Святого Михаила, а над Курой располагался Голубой Монастырь и еще одна церковь Иоанна Богослова. Все это было моей малой родиной, и как бы ни разросся город, как бы далеко не занесла меня судьба, душа будет стремиться туда.
А все уже давно изменилось, нет Варазисхеви, нет Верийского парка, нет тихих акациевых аллей, заполнявших улицы. Недавно как-то забрела в то, что осталось от Верийского парка и вдруг, к своему радостному изумлению увидела простой камень с надписью – доктор Гогитидзе. Я всегда знала, что в XIX веке это было кладбище; в детстве там кое-где еще стояли плиты, но потом они исчезли. А тут вот стоит камень – может поставят памятник? Это была целая династическая семья замечательных врачей – педиатров, лечивших поколения маленьких тифлисцев. Образ одного из них, возможно последнего, стоит у меня перед глазами. Большой, с огромной копной седых волос и теплыми мягкими руками, в которых я помещалась целиком – так мне казалось тогда, когда мы прибыли из Казахстана. Он был всегда рядом, когда плачущая бабушка не знала, что делать, а он спокойно что-то ей говорил и ласково заглядывал мне в глаза;что ж ты мой маленький рыжик, расстраиваешь бабушку, завтра опять будешь играть и бегать!
А под нашей горкой, как ее называла бабушка, еще существует Верийское кладбище – целый кипарисовый лес! А за ним, в детстве, уже начиналось горное поле, куда мы ходили собирать маки, ромашки, лютики. Как-то мы шли туда, бабушка присела отдохнуть на ступеньках давным-давно закрытого храма, а я бегала и читала надписи – к школе уже бегло читала на трех алфавитах. Читала, читала и вдруг увидела надпись латинскими буквами – Jose Diaz, El Secretario General dee Parido Comunista de Espana. Я обмерла от изумления, прочесть то смогла, а ни одного слова не поняла. Бабушка тоже удивилась – как это ты хорошо произнесла!
И рассказала мне о войне в Испании, очень далекой от нас стране; о том, как там воевали смелые и честные люди со всего мира, защищая страну от фашизма, но не победили, многие погибли, некоторым удалось уехать, вот и этому, которого звали Хосе Диас, и был он руководителем в этой войне. Он жил у нас в Тбилиси, но когда увидел, что фашисты уже под Сталинградом, отчаялся и решил, что и мы падем под натиском этой силы, как пал его Мадрид, и выбросился из гостиницы, где жил. Так вот его и похоронили здесь, у нас, так невероятно далеко от родины.
Почему-то этот рассказ произвел на меня неизгладимое впечатление. Бабушка пошла смотреть надпись – как же это я прочла – это же испанский язык, а мы тебя никак не можем заставить учить французский. Это была правда. Как ни старались мама и бабушка обучить своему любимому языку, я сбегала от них под любым предлогом. «Карабахский ишак!» – неслось мне вслед.
Через несколько лет на кладбище приезжала Долорес Ибаррури – знаменитая Пассионария, сподвижница Хосе Диаса в войне республиканцев и открыла монумент его памяти. В студенчестве я приводила своих друзей к нему.
А потом, однажды, судьба привела меня в Мадрид. Еще был жив Франко, еще сотни тысяч испанцев пребывали в эмиграции и не чаяли вернуться на родину, так как режим не признавал республиканцев и готовил им репрессии. Шел 1973 год. А Советские самолеты садились в Мадриде; весь аэродром был усыпан маками и ромашками. Мы вышли из самолета и я попыталась сорвать несколько цветочков, но меня сурово вернули на дорожку для транзитных пассажиров. Через пару часов мы возвращались назад, продолжить полет в Москву, а я тоскливо смотрела на это поле, на холмы вокруг города и думала, что это точно такой же пейзаж, как у нас в Тбилиси. Что-то вдруг мне ударило в голову, я бросилась к полицейскому и попросила его собрать мне земли и цветов. Он растерялся и спросил, для чего это мне надо. Когда услышал, что это на могилу его соотечественника, лежащего в чужой земле, тут же побежал и принес прозрачный пакет с маками и землей. Это не пропустят на вашей таможне – сказал он. Это уже моя проблема, ответила я ему, и он не выдержал, обнял меня и сказал: «Спасибо!»
В Москве, действительно, тут же вытащили этот пакет и строго спросили, а это еще что такое! Я объяснила зачем, куда и кому. Таможенник молча положил его назад в сумку, сделал под козырек и пропустил. Не знаю, стоит ли этот памятник сейчас, мне как-то страшно идти туда, а вдруг в хаосе последних лет и он был сброшен, но это уже неважно, там, где он лежит, есть кусочек его любимой земли.
А в 1979 году я проездом опять попала в Испанию, на ту ее маленькую часть, что располагается на африканском побережье. Это был милейший портовый городок Сеута, там можно было погулять по паркам и улицам. На какой-то площади увидела красивый торжественный монумент женщины с венком цветов; на белом постаменте было написано: всем погибшим в той гражданской войне, независимо от стороны, на которой они сражались. Мне было и больно и радостно – ведь прошло 40 лет! Но дети и внуки республиканцев, которым теперь стоят памятники по всей стране, вернулись домой.
Уже в 1988 году я еще раз побывала на земле Испании, но уже не проездом, а в гостях у своих друзей. Это были и бывшие эмигранты и дети республиканцев, выросшие в СССР, и предприниматели, что ищут связей с нами. Чувствовала я себя там легко и свободно, много повидала, поняла и было ощущение, что все это мне очень знакомо и близко. Что-то мистическое есть во всем этом: как это семилетний ребенок безошибочно прочел надпись на совсем незнакомом языке, почему так тянуло меня с детства к литературе, музыке и ритмам этой страны, почему меньше чем за год я овладела языком, почему я читаю архаичный язык Сервантеса и понимаю лучше, чем сегодняшние испаноязычные люди и еще много странных и необъяснимых феноменов есть между мной и этой генетически совсем не родственной мне страной.
Возвращаясь к своей жизни в то памятное лето, когда моя судьба была решена на несколько лет вперед, пройдя некоторую точку, называемую бифуркацией, хочу рассказать о своей встрече с отцом, с которым я переписывалась с тех пор, как научилась рисовать свои первые буквы, но в принципе ничего не знала. Хотя нет! Не правда. Я много понимала и поэтому молчала, это тоже было негласным договором в семье, привыкшей к постоянной опасности. Прекрасно помню, как после долгих раздумий и моих рыданий у бабушки на коленях, моя мама все же решилась ехать к нему на поселение в очень отдаленные суровые северные места. Наверное, она хотела оставить меня в Тбилиси на какое-то время, потому что бабушка успокоилась, и я тоже интуитивно стихла. Как вдруг, однажды, принесли телеграмму, которую я и зачитала бабушке. «Задержись выездом, подробности письмом» — значилось в ней от имени моего отца. Бабушка молча забрала ее у меня, не проронив ни единого слова спрятала до приезда мамы с работы в субботу вечером.
Что там было между ними в тот вечер, я не знаю, у нас был поход в театр Юного Зрителя – а это для нас в те годы был праздник, к которому готовились и ждали целый месяц. На следующий день обе странно молчали и как-то очень лихорадочно занимались домашним хозяйством. И все. Больше никто и никогда не вспоминал о Верхотурье, о морозах и о моем отце тоже. Я, конечно, знала, что письмо с подробностями пришло, но мне о нем не сказали ни слова, а я совсем успокоилась, поняв, что от моей любимой бабушки я больше никуда не уеду.
Дети всегда все слышат, понимают и оценивают со своей, эгоистической точки зрения, хотя это происходит на уровне подсознания. Отец продолжал писать мне милые письма. Я ему так же мило отвечала, а несколькими годами позже, после того, как мы уже не очень маленькие девочки, бегали по улицам с черными бантами на пальтишках среди толп плачущих людей по безвременно покинувшему нас Вождю и Учителю, стали приходить письма из Пятигорска и даже небольшие деньги. Мой отец переехал туда со своего страшного лагеря, получил работу, квартиру. И, однажды, прислал мне фотографию двух маленьких детей, сообщив, что это мой братик и сестричка, удивительно похожие на меня. Мне до сих пор смешно вспоминать мою реакцию. Дети были в капорах, я долго их рассматривала и спросила: бабушка, как ты думаешь, они такие же рыжие, конопатые и лопоухие, как я? Бабушка рассердилась: во-первых, ты уже давно не рыжая и веснушки появляются только весной, во-вторых, ты уже взрослая девушка, милая и симпатичная, и негоже такой умной, образованной говорить такие ревнивые вещи, так я тебя воспитывала! Мама, как всегда, молчала, она после Казахстана часто болела и иногда, печально глядя на меня, и, видимо, боясь за мое будущее, составляла план моих действий, если ее не будет. Она ведь понимала, что у меня никого нет кроме старенькой бабушки. Сразу пойдешь в училище и уже в 16 лет сможешь заработать себе и бабушке на жизнь, а уж потом будешь доучиваться. Но бог милостив, мама поправилась, опять похорошела, успешно строила свой город Рустави, который любила, как свое детище, а я спокойно окончила школу.
И вот теперь решила повидать своего отца.
Дорога к нему вела через наши горы с теми крепостями и церквями на вершинах, о которых фантазировала в детстве, по жуткому Дарьялскому ущелью с бурным Тереком, так мало похожим на мой Варазисхеви, а рядом сопровождал меня мой рыцарь, не очень похожий на витязя в тигровой шкуре, но тоже полный восторженной первой любовью. Прибыли мы глубокой ночью и на автовокзале стоял одинокий седой человек, большой крепкий, строго рассматривающий из-под черных бровей выходящих пассажиров. Я его по этим бровям тотчас признала, подошла и сказала, что это я, Галка. Он сверху глянул на что-то маленькое и тоненькое, и недоверчиво стал рассматривать: «Ты – такая…. маленькая...» Он, видимо, хотел сказать что-нибудь вроде замухрышка или пигалица, но вовремя запнулся. Дома у них все спали, но я все же поинтересовалась, где его супруга. Он что-то произнес, но я не поняла. Меня уложили на кровать рядом с детскими, и я тут же уснула. Проснулась от того, что на меня кто-то очень внимательно смотрит. Открыв глаза, увидела две пары точно таких же, как у меня, глаз, которые с любопытством меня разглядывали. Это и были мои брат и сестра, семи и пяти лет. Сходство было удивительным. Потом появилась их мать, ее сестра и сам отец – все были растеряны, озадачены и не знали, что говорить и делать. Я поняла, что это мое явление – прошлое, о котором никто не хотел бы вспоминать. Так мы пообщались пару дней, за которые никто ничем не интересовался, единственно что мой отец хотел мне внушить, это что этой женщине он обязан жизнью и тем, что стал на ноги и смог сбросить груз тяжелого труда, одиночной камеры в течении 5 лет, и позорного поселения без права на надежду. Она была лет на двадцать моложе него. Во всех его словах звучала какая-то невероятная благодарность ей и готовность на все, только бы ее не обидеть.
Маленькая девочка, моя сестренка, была единственным человеком, который признал меня своей и радовался от всей души. Уезжала я спокойно, ничто не задело и не тронуло меня, оставив абсолютно равнодушной.
В следующий раз я встретилась с ними со всеми через…. 30 лет!
Рассказать тебе, как это было? Вся моя неординарная жизнь уже была позади, и мама, увидев, что теперь то я точно остаюсь совсем одна, написала отцу, что было бы хорошо, чтобы дети, носящие одну фамилию, как-то сблизились. Он ответил сразу же, как будто и не было этих долгих лет абсолютного безразличия к моей жизни. Звал приехать, познакомиться с уже взрослыми братом и сестрой, а также с двумя прелестными внучками.
Письмо было от очень благополучного человека, у которого все наладилось, все хорошо и никаких пятен на совести перед тем, к кому обращаешься, нет и не может быть.
Я много повидала и поняла, чтобы воспринять такое благодушие со всей той доброжелательностью, с которой отправлялась к нему в свои 18 лет. И я написала все, что думала, вежливо, но очень жестко, называя все своими именами. Это, кстати, самый тяжелый крест моей жизни – давать четкие и беспристрастные оценки всего и вся, будь то в работе или во взаимоотношениях с людьми. Когда это касается научной проблематики, то приносит свои положительные результаты, а вот в общественной и личной жизни это действительно неисправимый дефект для себя самой. Сказать, что я сожалею об этом, не могу, тем более, что как мне довелось увидеть за свою долгую жизнь люди всегда оплачивают свои поступки, независимо от того, сознают ли они всю пагубность их для другого, для дела, для общества в конце концов. И уж, конечно, счет, который надо будет рано или поздно оплатить никак не зависит от того, предупредит ли кто-нибудь их о размерах этого счета. Так устроен мир, и человеческое сообщество, и все религии, на мой взгляд, именно на этом и зиждятся.
Так или иначе, но своему отцу я предъявила счет за свою судьбу и он понял, долго молчал, так что мама заподозрила неладное и все пыталась выяснить, что это я такое ему написала. «Жестокая ты получилась!» – проговорила как-то, сурово глядя на меня.
А потом вдруг пришло письмо, где он сообщал, что очень тяжело болен, и я решила съездить. Он был все такой же крепкий, могучий, очень сдержанный и серьезный. Ночами его мучили боли и его супруга колола наркотики, днем же выглядел спокойно и очень достойно. С ним были милые девочки и сын, мой брат. Сестра с мужем жили отдельно, куда меня и забрали. Через пару дней я поняла, что в этой семье не все так благополучно, как могло показаться. Я долго слушала отца и сочувствие мало-помалу стало вытеснять обиду и осуждение. Наверное впервые он рассказал историю своей семьи, то есть моей, так как я и была непосредственным продолжателем ее драмы. Узнала я, что мой дед был выбран лично цесаревичем Николаем для своей гвардии на территории Восточной Пруссии, что жили они в Царском Селе, где в течение почти 25-ти лет заимели много детей с большой разницей лет.
Перед войной 14-го года, трое совсем взрослых детей уже разъехались по России, а трое младших, совсем маленьких, оставались с родителями. Трое средних умерли в детском возрасте. Бабушка была удивительно красивая женщина – потомок строителей флота Петра в Воронеже, то ли голландского, то ли немецкого происхождения, но уже в третьем поколении православная. Генетическая мистерия! Ни один из ее детей не был похож на нее, а вот даже внуки, независимо от этнических комбинаций, походили на деда и друг на друга. И правнуки тоже. Очень странно, но так – все мы унаследовали от нашего викинга или варяга одинаковые глаза цвета балтийского моря, густые темные брови и волосы различных рыжих оттенков.
Когда грянула первая Мировая, огромное количество немцев – предпринимателей, ученых, уже давно ассимилировавших в России, оказались персонами non grata, ну а о личной гвардии царя и говорить не приходилось, их в 1915 году депортировали вглубь страны.
Отец помнил, как он, самый младший в семье, играл в Царскосельском парке вместе со своими сестрами, как красивые барышни – великие княжны часто возились с маленькими рыженькими детьми. Представь себе, говорил мне мой отец, что их папа, как они его называли, тоже время от времени носил нас на руках!
Случилось так, что по дороге на Кавказ, куда были отправлены дед с бабушкой и тремя малыми детьми, они попали в зону эпидемии тифа, и уже во Владикавказе старшая дочь забрала только троих ребят – родители погибли. Каким-то образом двум братьям отца и его сестре удалось в страшной буре войны, революции, гражданской войны выжить и вырастить двоих из этих трех детей. Для отца они и были родителями.
В тот год, рассказывая все это, он плакал и повторял, я один остался, совсем один. Он много вспоминал о своей жизни, но ни разу не поинтересовался, а как же я прожила свою; в какой-то момент я почувствовала, что он в чем-то обвиняет мою маму и чего-то ей не может простить, но не стала ничего выяснять. Ведь не могла же я сказать этому умирающему человеку, что помню, как сейчас, ту телеграмму… о «подробностях письмом», тем более, что эта подробность в виде рослого, красивого человека сидела рядом. Ох, какую боль, разочарование и тяжкие муки доставил он им! Отец умер в страшном горе и от тяжелой неизлечимой болезни, а его супруга промучилась еще пятнадцать лет.
Так я и слушала, и смотрела, но ничего не говорила, только когда уезжала, пообещала приехать следующим летом, обязательно, и услышала в ответ произнесенные через страшную боль слова, я тебя буду ждать, очень буду ждать.
Это, видимо, были слова покаяния на мое прощение – я ведь знала, что никуда не приеду… Через пару месяцев его не стало.
Я даже маме не рассказывала о том, что видела. Раз она молчит, и не хочет ничего знать, так тому и быть. Ведь я тоже не все знаю и не мне судить, но как я поняла еще раз – высшая справедливость существует, и от нее никуда не уйдешь. Поэтому люди всегда и везде замаливают свои грехи в надежде на то, что Бог все простит! А мне всегда кажется, что лучше всего не поступать так, как не хочешь, чтоб поступали с тобой, а уж если содеял, то выпроси прощения у того, кого обидел, предал или оскорбил.
Но такого я никогда не встречала, честно говоря, разве что только два раза и то это было косвенно, но тем не менее всю жизнь буду это помнить и благодарить Всевышнего за встречу с такими людьми.
Еще в детстве, когда мы были маленькими пионерками и отличницами, надо было сделать фотографию на доску почета, и нас с моей очень любимой подругой попросили сделать вдвоем одну. Мы сделали очень симпатичное фото, но нас не повесили. Нас это не очень заинтересовало и пропустили мимо, хотя своим местом на доске она поплатилась из-за меня.
Но через несколько дней мы сидели с ней вместе у них дома и делали какое-то задание. Ее отец был строгий неразговорчивый полковник советской армии, прошедший войну и повидавший немало. Мы его побаивались и относились с превеликим почтением. И вдруг он подошел к нам, посадил меня к себе на колени, погладил — что повергло нас обеих в крайнее изумление и как-то глухо, но очень ласково стал говорить: прости девочка, пойми, тогда нельзя было по-другому, они шли страшной огненной лавиной, захватывая города и села, уничтожая людей сотнями тысяч, когда-нибудь ты узнаешь, что это было.. никто не знал, что будет, откуда ждать удар в спину. Вот и случилось то, что стало с вами, с твоими родителями и многими другими. Но ты должна простить! Пройдет время и ты забудешь, и все будет хорошо у тебя. Я не очень понимала, о чем он говорит, немного поплакала у него на груди, но видела, что у него в глазах слезы. Гораздо позже, вспоминая это, до моего сознания дошло, что это было. Ведь шел 51 год, кто был он и кто была я! И этот замечательный человек, честный и благородный, просил у меня прощения за то, что сделали далекие власть предержащие, не ценившие человеческие жизни и бросившие миллионы жертв за победу, приписав ее себе.
Все уже в далеком прошлом, давно нет и дяди Гриши и тети Тани, моих грузинских родителей, но в день Победы я всегда вспоминаю эту страницу моей жизни, и понимаю, почему в Берлине стоит все же памятник советскому солдату с немецкой девочкой на руках.
А сейчас я расскажу еще один эпизод из своей жизни только с другой стороны. Был у нас такой веселый праздник, где было много представителей разных национальностей, которые вдруг после танцев, тостов и шуток решили спеть каждый свою родную песню; радовались, как дети, и очень успешно выступали, кто дуэтом, кто трио, кто целым ансамблем, а я была одна и, естественно, в шоке – петь я не умею, а в одиночестве – тем более. В полной растерянности стояла, краснея и бледнея, перед аудиторией, ожидающей не знаю чего. И вдруг ко мне подошел наш научный руководитель – немец, позвал своих шумных горластых ребят и вся эта компания грянула Священный Байкал», причем по-русски с начала до конца. Народ был потрясен — это же было торжественное, искреннее и абсолютно спонтанное покаяние за деяния своих отцов.
Не знаю, интересно ли слушать такой странный рассказ о жизни, но так получается, когда столько всего позади и одна мысль цепляется за другую, а там всплывают разные картины и так возникает бесконечное кружево судьбы, где нет никакого вектора времени и единого пространства.
Вернусь, наконец, в тот год своего совершеннолетия, когда кончилось мое детство и надо было покидать бабушкин дом, Верийский квартал и начинать новую жизнь. Мои тетушки были рады избавиться от раздражающего их элемента, а бабушка стала поджидать субботнего вечера, когда приезжала или мама или я.
Мне бы хотелось рассказать об этом периоде моей жизни под общим заголовком «Рустави», но не знаю, получится ли – ведь все так взаимосвязано, что незаметно уходишь то далеко вперед, то возвращаешься назад. Наша память – это истинная машина времени с той самой невозможной по законам физики скоростью, превышающей скорость света. А, если она существует в нас, то можно быть уверенными в отсутствии ее в законе Единой Вселенной?
 

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!