Борец с воинствующим хамом. Публицистика Д.Мережковского варшавского периода

Борец с воинствующим хамом. Публицистика Д.Мережковского варшавского периода
…Мережковскому нужен был дух в чистом виде, без плоти, без всего, что в жизни может отяжелить дух при попытке взлета…
Георгий Адамович
 
 
Дмитрий Сергеевич Мережковский (1866, Петербург – 1941, Париж) первым в литературе Серебряного века сформулировал неизбежность выбора между искусством художественного материализма и искусством страстных идеальных порывов духа, построенным на сложных символах, мистике, новых средствах художественной выразительности.
Покинув Советскую страну в 1920 году, писатель мечтал найти в Европе политического лидера, способного спасти Россию. Русская богема придерживалась в большинстве своем милюковского республиканского или кадетского политического направления. Монархистов среди писателей и художников почти не было. По мнению французского слависта, обладателя самого большого в мире собрания автографов и картин русских эмигрантов первой волны Ренэ Герра, на мировоззрение русских писателей и художников, и до 1917 года связанных с Францией, повлияла ее демократическая культура, ее республиканские традиции.
Супруги Мережковские не были людьми богатыми, но напряженная творческая деятельность и постоянные литературные заработки позволяли им ежегодно бывать летом в Италии и Франции, повторять путь Леонардо да Винчи по дорогам Италии.
Пролетарская революция стремительно разрушила обжитое культурное пространство этих интеллектуалов. Гонорар за двукратное полное собрание сочинений Дмитрия Мережковского (в 1914 году в Москве были выпущены 24 тома его произведений) и наследство от умершего отца Сергея Мережковского (около 100 тысяч царских золотых рублей), казалось бы, обеспечивали материальное благосостояние супругов и предоставляли свободу для творчества и независимой литературной деятельности. Но октябрьский переворот с помощью финансовой реформы лишил семью Мережковских средств к существованию. В советской России той поры голодали и умирали в нищете многие известные поэты, великие мыслители — Николай Гумилев, Александр Блок, Федор Сологуб, Василий Розанов.
Через Бобруйск, Минск и Вильно супруги Мережковские бежали из Советской России в возрожденную Польшу. Писатели давно сочувствовали полякам, Дмитрий Мережковский в лекции о творчестве Адама Мицкевича назвал их распятой нацией. Жизнь супругов Мережковских в Польше можно условно разделить на четыре периода. В течение двух месяцев, начиная с середины февраля 1920 года, они жили в гостинице «Краковская» в Варшаве. Весной, по предложению опекавшего их молодого друга петербургских времен, художника и литератора Юзефа Чапского, Мережковские поехали на две недели отдохнуть в родовое имение графов Чапских Морды под Минском.
Третий период — Зинаида Гиппиус назовет его «новой варшавской фазой» — продлится до пятницы 31 июля 1920 года. Все это время Мережковские будут жить на улице Крулевской в доме 29а — напротив Саксонского сада. Именно тогда, в субботу 17 июля 1920 года, выйдет первый номер созданной ими политической, литературной и общественной газеты «Свобода», девизом которой стали слова — «За Родину и свободу». На первой странице газеты «Свобода» объявлялось, что ее ближайшими сотрудниками будут Б. В. Савинков, О. И. Родичев, Д. С. Мережковский, З. Н. Гиппиус, Д. В. Философов.
Вернувшись из Гданьска (в мемуарах Гиппиус упорно называет его Данцигом) в начале сентября 1920 года, Мережковские поселились в гостинице «Виктория», где провели еще полтора месяца. Этот четвертый период Зинаида Гиппиус характеризует как последний и самый несчастный, что объясняется отчуждением и растущей агрессивностью близкого друга семьи Мережковских Дмитрия Философова, попавшего под обаяние Бориса Савинкова, ставшего фактическим издателем и руководителем газеты «Свобода» и сделавшего Александра Гзовского полноправным редактором газеты, все меньше считавшимся с мнением сотрудников, о чем с огорчением и болью вспоминает в мемуарах Зинаида Гиппиус.
В Варшаве Мережковский встретился с Пилсудским и даже написал очерк «Иосиф Пилсудский» о главе польского государства. Дмитрий Мережковский постоянно называет Пилсудского «на русский лад» Иосифом вместо польско–белорусского Юзеф. На страницах варшавской газеты «Свобода» № 2, вышедшей 18 июля 1920 года читаем: «Когда он вошел в комнату, на меня «повеяло веяние тихого ветра», о котором говорится в Третьей Книге Царств, я сразу почувствовал: да, это Он, Герой, … «существо реальнейшее», как выразился Ницше о Наполеоне. Я узнавал и не узнавал этот образ, повторяемый в изображениях бесчисленных: небольшую, коренастую фигуру Солдата и Рабочего, лицо то усталое, почти старое, то бессмертно юное, крутой, нависший, выпуклый лоб, изборожденный глубокими поперечными морщинами, как твердый камень — резцом ваятеля; крепко сжатые губы великого молчальника, и под упрямо насупленными торчащими рыжими бровями, странно–светлые глаза, то затуманенные, то опразрачненные, с неизъяснимым взором, смотрящим внутрь, ясновидящим. Я знал, что образ этот будет изваян «вековечнее меди», резцом великого ваятеля, Истории… В Бельведерском дворце — простая, тихая комната, простое, тихое небо в открытом окне, туманно серое, над туманно–зелеными лазенковскими кущами. И он — тихий, простой, как небо. Я начал говорить по-французски. Он тотчас же перевел на русскую речь.
— Вам удобнее так? — спросил с милой улыбкой.
Заговорил тихо, и я сразу утих. Точно век знакомы. Какая между нами бездна и какая близость! Друг. Брат. Даром воображения сердечного, даром интуиции «я–сновидения», которые Мицкевич считает главным даром Славянского племени, Иосиф Пилсудский обладает в такой степени, как никто из современных политиков.
— Я — романтик и реалист в одинаковой степени, — определил он себя самого в беседе со мной как нельзя лучше… Когда я разсказывал ему о большевицком ужасе, у меня было такое чувство, что он все уже знает, видит отсюда также, как я это видел там.
К моему разсказу прибавил только две черточки. Анекдот о бердичевском буржуе, спасенном от большевиков, который обновил галстух: «Подумайте только, подумайте, ведь два года не носил галстух!» — чуть не заплакал несчастный. И еще разсказ об украинских кладбищах, о внезапно колосящихся жатвах новеньких крестиков по уходе большевиков.
— Но есть же и у России дно. Когда–нибудь дойдут до дна — провалятся…
— Бойтесь русского дна, господин Маршал: это дно бездны, а бездна втягивает. Бойтесь русского дна за Польшу и за Европу.
…Речь зашла о реставрационном, погромном пути Колчака, Юденича, Деникина.
— С русской реставрацией у Польши никакого соединения быть не может. Лучше все, чем это. Лучше большевизм! — воскликнул он с грозным гневом, и глаза его сверкнули. Он говорил со страшною силою. Я почувствовал, что тут крепко, непотрясаемо. Я радовался; но как мне было уверить его, чем доказать, что не один я радуюсь, не я один чувствую также, как он, а вся Россия?
— Что же нам делать, нам, полякам и вообще европейцам? — продолжал он спокойнее. — Нельзя от людей требовать гениальности; большинство — люди среднего здравого смысла; на них и опирается всякая политика. Они верят тому, что видят, а видят они только две России — старую, царскую и новую, большевицкую. Надо было сделать выбор между этими двумя Россиями, потому что третьей нет…
— Есть.
— Где же, где? Мы только все и хотим, и ищем. Укажите же, где она?
Что мне было ответить, на что указать? На русский Париж, Лондон, Берлин? Кого назвать? Милюкова, Маклакова, Сазонова, Керенского? Я вспомнил „колосящуюся” жатву новеньких крестиков и ответил:
— Третья Россия не здесь, а там, в России.
— Вы это знаете? Верите?
— Верю.
Мне стало страшно: что, если он покачает головой и скажет тихо и просто: «А я не верю». Но он отвернулся молча и посмотрел в открытое окно простыми, тихими глазами на простое, тихое небо. И я вздохнул свободнее: пусть еще не верит — может поверить.
Тут началась главная часть беседы — о том, что надо делать для «третьей России». …что бы ни говорили о нем, Иосиф Пилсудский не враг России. У него нет камня за пазухой…
— Я не знаю, кто кому сейчас нужнее, вы нам, или мы вам, — воскликнул я в пылу беседы. Теперь издали, я понимаю, что это могло показаться почти дерзким: так мы слабы, так «не существуем», по видимости. Но тогда это было не дерзко, а только искренне. И, кажется, он понял, что за видимостью есть иное, большее. Он много расспрашивал о генерале Брусилове и о новом «патриотическом» духе красной армии. И опять понял то, что так трудно, почти невозможно понять человеку нерусскому — самую безсмысленную из русских безсмыслиц — Интернационал «национальный», русских солдат — коммунистов, героев «похабного» Брестского мира, идущих умирать под знаменами Бронштейна Троцкого за Святую Русь.
Понял, что и это возможно в «стране безграничных возможностей». Деловое острие беседы и заключалось в том, как отразить эту опасность, может быть, для Польши и России величайшую. Что тут уже Россия и Польша вместе, он тоже понял…
…Говоря … о значении одинокой творческой личности, судьбах народа, я сослался на него самого, Иосифа Пилсудского.
— Вы создали Польшу, вы могли бы сказать: Польша — это я.
— Вы думаете? — усмехнулся он горькой усмешкой. — А знаете, что бывают минуты, когда мне кажется, что я против Польши. Я человек достаточно сильный. Но иногда я слабею…
… Только теперь я почувствовал, что перед мной избранник Божий.
…О, я знаю, как трудно и страшно это сказать о человеке, особенно в наши дни, когда «великие люди», «избранники» — чьи? — Ленины, Троцкие! Я знаю, какие горящие угли соберу на свою голову, какие насмешки над моей ребяческой наивностью, но я все-таки скажу: Ленины, Троцкие — невеликие люди, а великие ничтожества.
Человек — мера вещей. А мера человека что? Если не Бог, то дьявол. Подражание Богу — творчество; разрушение — подражание дьяволу. Мы уже давно забыли Бога и мерим человека мерой дьявола. По этой мере велик венчанный шут, сжигающий Рим, велик Чингисхан со своею дикой ордою или с «телеграфами, телефонами», велик пьяный матрос, взрывающий окурком пороховой погреб. Но, по мере Божьей, уничтожить солнце — меньшее дело, чем сотворить атом, разрушить мир — меньшее дело, чем былинку вырастить.
Мы забыли Бога и разучились поклоняться героям, богоявлениям в человечестве, «существам реальнейшим» — вот почему поклонились мы этим двум великим ничтожествам, Троцкому и Ленину — великому Прохвосту и великому Скопцу. Вот наша казнь, наш стыд — стыд всей Европы, всего христианского человечества. Но, если даже весь мир поклонится диаволу, прославит царство зверя: «кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним?» — то не он, не Иосиф Пилсудский. От этого стыда избавит он Польшу и, может быть, избавит мир. Вот для чего он избран Богом. Уходя от него, я хотел обратиться к полякам с такими словами: «Как вы счастливы! Как должны вам завидовать все другие народы! Как возлюбил Господь Польшу, свою прекрасную Дочь, терном венчанную, на кресте распятую, что в такие дни послал ей такого Вождя! Я среди вас — чужеземец, но не чужой, и я говорю вам: любите его. Я знаю, что вы его любите. Но еще больше любите. О, пусть никогда не повторяются такие минуты, когда он говорил: я слабею: я — против Польши». Помните: вы можете все потерять и снова найти — хлеб, золото, оружие, обширные земли, чудесные гавани, сокровища искусства, наук и даже новую славу, но не второго Иосифа Пилсудского. Потеряв его, вы все потеряете и не найдете. Не спорьте о том, кто больше, вы все или он один. Разве вы знаете, кто кого создал, вы — его или он — вас? Вы все подымаете его как волна поднимает плывущего; а он держит вас, как согбенная кариатида держит великий дом”…
А вот как оценил Дмитрий Мережковский все в той же статье «Иосиф Пилсудский» роль Польши в истории Европы и первоочередную труднейшую сверхзадачу Начальника Польской державы: «…идут на вас, на всю Европу несметные полчища варваров; идет нечто подобное царству Антихриста. Не думайте, что я говорю вам пустые слова, пугаю вас детскими сказками: это могут другие народы, но не вы, поляки. Я говорю вам то же, что говорили ваши пророки — три огненных. О начертанных во мраке перстом Божиим для вашего спасения: Август Чешковский, Андрей Товянский, Адам Мицкевич. В эти черные дни не забывайте ваших пророков. Я говорю вам то же, что говорили они: не думайте, что Польша, как Христос, воскресла и уже не умрет. Христос в Польше, но Польша — не Христос… Да, не пустые слова то, что я вам говорю вместе с вашими пророками: идет на весь христианский мир нечто подобное царству Антихриста. И последний оплот от него — Польша, последний бой с ним дан будет здесь. Соединитесь же все, как один человек в этом бою вокруг вашего великого вождя, избранника Божьего, Иосифа Пилсудского. Соедините ваши сердца, как мечи, и вознесите его на такую высоту, чтобы все народы увидели его, как вы его видите, узнали его, как вы его знаете. Если вы это сделаете, то спасете Польшу, и может быть, спасете мир».
Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский выступали на страницах варшавской газеты «Свобода» против курса Антанты на примирение с большевистским режимом.
Вот как Дмитрий Мережковский оценивал ситуацию в Европе в 1920 году в эссе «Предчувствия», опубликованном на страницах газеты «Свобода» № 5 22 июля 1920 года: «Христианство — начало Европы, и конец христианства — конец Европы. Христианство — воля ко Христу, к Абсолютной Личности. «Я есмь» — основа бытия. Большевизм — воля к Абсолютной Безличности, воля к небытию. Но не та же воля у вас? Последнее слово европейского разума — философия Шопенгауера — буддийская мудрость небытия, безличности. А за него — конец разума — безумие личности, безумие Ницше — «Антихриста». Не потому ли вся Европа к большевизму тянется, что у них обоих одна и та же воля к Антихристу. Для вас христианство — «миф». Берегитесь: как бы вам самим не сделаться мифом».
Всякую государственную власть Дмитрий Мережковский испытывал через ее отношение к религии и свободе. В статье «Крик петуха», опубликованной в газете «Свобода» № 3 20 июля 1920 года, Мережковский писал: «Что в тайне совести своей думает Ленин о Великой революции французской? Считает ли ее только малым началом великого конца революции русской или таким же нулем, «буржуазным предразсудком»? Как и самое понятие свободы? Но в обоих случаях, — Свобода и Равенство — два понятия, взаимно друг друга исключающие — такова метафизика, повторяю, не отвлеченная, а реальнейшая, вошедшая в плоть и кровь большевизма. Начало большевизма — конец свободы, убить свободу — родить большевизм, и наоборот. Вот почему большевики — с в о б о д о­ у б и й ц ы и з н а ч а л ь н ы е. Великая революция французская открыла человечеству небо свободы, под которым мы все еще ходим; дало человечеству воздух свободы, которым мы все еще дышим. Великая реакция русская — большевизм — хочет заменить небо стеклянным колпаком и воздух безвоздушным пространством. В России они это уже сделали; сделают ли и во всем мире? Вот вопрос. Мы здесь, под вольным небом, дышащие, не понимаем, что значит воздух. Но это понимают все, кто там, в России, под стеклянным колпаком задыхаются. И если скажут им: «воздух!» — разве могут они не ответить? О, только бы туда, в Россию, долетел этот крик: «Свобода!» — И Россия ответит, и расточится большевизм, как дьявольская нечисть от крика петуха».
Атеизм большевиков Мережковский воспринимал как угрозу духовному будущему России в целом и каждой мыслящей личности в отдельности. Свое отношение к православию Мережковский формулировал однозначно: «Верую и исповедую».
В уже упоминавшемся эссе Мережковского «Предчувствия» с подзаголовком — «Из дневника 1919—1920 годов», опубликованном в варшавской газете «Свобода» № 5 22 июля 1920 года автор уверенно предрекал: «С русской революцией, рано или поздно, придется столкнуться Европе, не тому или другому европейскому народу, а именно Европе, как целому, — с русской революцией или русской анархией, ибо, что такое в настоящее время совершается в России, переход ли от одной государственной формы к другой, или выход из всех государственных форм в неизвестное, — это сейчас решить трудно».
Дмитрий Сергеевич Мережковский родился в 1866 году в семье богатого чиновника дворцового ведомства. Отец будущего писателя принадлежал к старинному дворянскому роду. Семейное предание сохранило образ казачьего есаула украинского происхождения Мережко, состоявшего на службе у московского царя в ХVI столетии. Дмитрий был младшим из шести сыновей Сергея Мережковского. Довольно рано у него проявились литературные способности. В пятнадцать лет Дмитрий опубликовал первые стихи, созданные под ощутимым влиянием поэзии С. Надсона. Учась на историко-филологическом факультете Петербургского университета, Дмитрий Мережковский короткое время был сторонником позитивистской философии, но быстро разочаровался в ней и начал формулировать идеи, ставшие основой русского религиозно–философского экзистенциализма.
По мнению многих критиков, в стихах Дмитрий Мережковский остался на уровне среднего профессионала, но в исторической романистике, философии, религиозно-культурологической публицистике, интуитивистской критике на рубеже двух столетий он был одним из самых оригинальных и признанных писателей. В творчестве он пытался достичь органического синтеза художественной образности, динамичности сюжета, глубинного философского проникновения в сущность бытия и культуры, темпераментной публицистичности. Наиболее известное его произведение в историко–философской романистике — фундаментальная трилогия «Христос и Антихрист» (1896–1905): «Смерть богов» («Юлиан отступник»), «Воскресшие боги» («Леонардо да Винчи») и «Антихрист» («Петр и Алексей»). В литературоведческой, культурологической эссеистике, критике и публицистике Мережковский анализирует почти всю русскую классическую литературу, исследуя происшедший в ее восприятии надлом в начале XX столетия — это два тома, посвященные жизни и творчеству Федора Достоевского и Льва Толстого, эссе «Две тайны русской поэзии», анализирующее творчество Николая Некрасова и Федора Тютчева, пророческая статья «Грядущий Хам», гениальное предвидение тупиковости атеизма — «Не мир, но меч. К будущей критике христианства», «Больная Россия».
При этом Мережковский чутко ощущал разницу между католицизмом и православием, о котором писал в эссе «Предчувствия» («Из дневника 1919–1920 годов»), опубликованном в варшавской газете «Свобода» № 7 24 июля 1920 года: «В русском народе только один из двух полюсов религиозная женственность… В противоположность западному католическому христианству — мужественному, восточное, византийское — женственно. Православие на русский народ — женственность на женственность… С византийским христианством принял русский народ византийское язычество! Самодержавие. В самодержавии — начало римской власти, римского мужества. Но как преломляется оно в женственной русской стихии. По Константину Аксакову, сущность русской истории — отречение, открещивание от власти, религиозная анархия, осуществляемая в политической монархии. «Государство, — говорит Аксаков, — никогда у нас не обольщало собою народа, не хотел народ наш облечься в государственную власть, а отдавал эту власть избранному им и на то назначенному государю, сам желал держаться своих внутренних жизненных начал», то есть женственных, жертвенных… В самодержавии русский народ как бы выделяет из себя всю свою мужественность и отдает ее одному — самодержцу.
Вся русская мужественность сосредоточилась в царе. Пал царь — пала мужественность, осталась абсолютная женственность. Абсолютная женственность — безсознательность. Вместо сознания — инстинкт. Религиозный инстинкт русского народа обманут православием и самодержавием. Царь от Бога, был царь, Был Бог; не стало царя, и Бога не стало. Вот и почему «переход в полный атеизм совершился до того легко, точно в баню сходили и окатились новой водой» (В.Розанов. «Апокалипсис нашего времени»). Раскрестились мгновенно. Народ поклонился Царю, как Богу; интеллигенция поклонилась народу, тоже как Богу. Безличный народ обожествлял царя; одинокая личность обожествила безличный народ. Идолопоклонство, обожествление взаимное. Два разных кощунства — человекобожество и народобожество…
Иван Карамазов сказал: «Человек есть Бог». А Смердяков сделал себя Богом… Когда народ стал Богом, то совершилось над ним то, что сказано о всяком человеке и соединении человеческом, которые становятся на место Божье: «Отнимется у него сердце человеческое, и дастся ему сердце звериное…» Страшен Царь-Зверь, но еще страшнее зверь-Народ. Русская революция опрокинула самодержавие, но не разрушила. Самодержавие царя — пирамида острием вверх; один порабощается всеми. Но сила гнета, тяжесть рабства в обоих случаях одинаковая… Религиозная идея самодержавия, та ось, на которой оно вертится, — православие — осталось революцией нетронутой, непонятой. На этой оси пирамида самодержавия с легкостью опрокинулась, повернулась острием вниз, а восстановится, повернется острием вверх… У царя Николая был Распутин, у царя-народа — Ленин. Тот мужик; этот интеллигент; тот блудник и пьяница; этот скопец и трезвенник; тот — изувер с Богом, этот без Бога. Как различны и подобны! Не в глазах, а во взоре, или только в возможности взора — один и тот же русский хмель, русский бес, черный Дионис; одно и то же безумие хлыстовских радений, все равно каких, монархических или анархических…
В последние дни царя Николая стоило вглядеться в лицо Распутина, чтобы понять: это бред, наваждение; это не может длиться долго. И теперь стоит вглядеться в лицо Ленина, чтобы понять: это долго длиться не может: второй Распутин падет и начнется вторая революция — нет, не вторая, а первая…»
Когда летом 1920 года в Варшаве Мережковский писал эти строки, он уже прожил с Зинаидой Гиппиус 31 год со времени свадьбы в Тифлисе. Духовными детьми этого своеобразного творческого союза стали любимые идеи и их творческое воплощение в книгах, пьесах, религиозно-философских собраниях, литературных обществах, журналах и газетах, организуемых ими в Петербурге, Варшаве, Париже, а также многочисленные ученики и последователи, среди которых необходимо выделить Владимира Злобина и Юзефа Чапского. По мнению людей, знавших семью Мережковских, новые идеи чаще рождались в поэтическом воображении Гиппиус. Искусный систематизатор, постоянно и много писавший на волнующие его темы, Мережковский подвергал их основательной творческой разработке.
В основе творчества писателя лежала идея космического масштаба. Он стремился тщательно проанализировать универсальные оппозиции жизнь-смерть, свет-мрак, Дионис-Аполлон, Христос-Антихрист, добро-зло, дух-плоть, небо-земля, гармония-хаос. Писатель и философ пытался создать художественный синтез из разорванных на рубеже эпохи начал бытия. Так появляется уникальная религиозно-философская концепция, утверждающая неизбежность грядущего Третьего откровения, Царства Святого Духа, в котором произойдет духовное преображение земной твари, просветление материи через сотворчество человечества с Богом.
Оппонентом Мережковского в современной писателю журналистике какой–то период был Лев Троцкий, названный Мережковским уже во втором номере газеты «Свобода» «великим Прохвостом». Здесь слышны отзвуки газетной полемики, идущей в российской печати с 1908 года. Мережковский, не вдаваясь в подробности, презрительно отвечает на многочисленные выпады Троцкого, писавшего о творчестве Мережковского на страницах либеральной газеты «Киевская мысль» в 1908, 1911 и 1914 годах.
Впервые Троцкий обратился к произведениям Мережковского в статье «Для красоты слога», опубликованной 2 июня 1908 года. Затем — 19 и 22 мая 1911 года все в той же «Киевской мысли» печаталась большая статья Троцкого, посвященная Мережковскому, в двух частях, с характерными оскорбительными заголовками — «Культурный себялюбец» и «Черт в цитатах». 2 июня 1914 года Троцкий вспомнит Мережковского в статье «Россия и Европа».
Если Мережковский не стало подробно останавливаться на фигуре Троцкого, то вопрос читателя газеты «Свобода» об отношении писателя к очерку Максима Горького «Ленин» позволил Мережковскому в статье «О чорте, честности и равенстве», опубликованной в варшавской газете «Свобода» № 66 2 октября 1920 года, высказать свое отношение к Горькому и Ленину: «…пиита Тредьяковский, ползущий на коленях от порога дверей к трону императрицы Анны Иоанновны с одой в руках, — образец человеческого достоинства по сравнению с Горьким, воспевающим Ленина. Никакого возмущения я не испытывал, читая это возвеличивание презренного, хвалу ничтожному. Да, ничтожному. Ибо дух зла воплотился в Ленине — он еще не последний, а только очень средний! — но все же подлинный, а дух зла есть дух небытия, ничтожество. Имя «великого» Ленина остается в памяти человечества вместе с именами Аттиллы, Нерона, Калигулы и даже самого Иуды предателя. Но горе человечеству, если оно не сумеет презреть такое «величие»… и напрасно старается Горький оправдать своего героя, сделать его «святым», очистить и убелить паче снега от того океана грязи и крови, которыми затопил Ленин Россию и хотел бы затопить весь мир. Не убелит его, а только сам утонет в грязи и крови: с головы Ленина на голову Горького падет вся эта грязь и кровь… неужели этот ползущий на коленях Тредьяковский — тот гордый титан–босяк… который воспевал «безумство храбрых». Безумство храбрых он и теперь воспевает. Но в ком? В Ленине, благоразумнейшем из благоразумных, исполинском Чичикове, Лавочнике Мертвых Душ, постукивающем вместо счетных костяшек на костях человеческих: «Социализм есть учет»…».
Супруги Мережковские, живя в Варшаве, вскоре разочаровались не только в Пилсудском, но и в Борисе Савинкове. К осени 1920 года было трудно поверить, что еще несколько месяцев назад в очерке «Иосиф Пилсудский» Дмитрий Мережковский писал: «Я назвал Бориса Савинкова как единственного сейчас русского человека в Европе, способного что–нибудь сделать для «третьей» России. Мне трудно было говорить о Савинкове: он мой друг многолетний, человек слишком мне близкий». Оставив Дмитрия Философова в Варшаве, глубоко переживая разрыв с ним, Мережковские уезжают в Париж, где у них с дореволюционных времен сохранилась небольшая квартира.
Последний этап плотного заочного сотрудничества супругов Мережковских с польской периодикой, столь же короткий, начнется с весны 1934 года и будет связан с изданием варшавского журнала «Меч», первый выпуск которого (№ 1–2) датирован 20 мая 1934 года. «Меч» был задуман как орган международного сотрудничества для организации творческого диалога между различными эмигрантскими группировками. Главными редакторами были: в Варшаве — бывший ближайший соратник Мережковских Дмитрий Философов, а в Париже — Мережковский. Новое издание продолжало линию газеты «За свободу» — так была переименована основанная Мережковскими газета «Свобода», просуществовавшая с 1920 до 1932 года.
Вера в то, что могущественный Пилсудский со своими легионерами разобьет большевиков и освободит Россию от власти советского Антихриста в течение нескольких месяцев 1920 года была иллюзией супругов Мережковских. За время жизни в Варшаве они постепенно разобрались в тактике и стратегии окружения Начальника Польского государства, мечтавшего о великой Польше за счет присоединения белорусских, украинских и литовских земель. Мережковские уезжают в Париж, чтобы и там постоянно участвовать в литературной полемике, организовывать воскресные чтения и литературное общество «Зеленая лампа», писать новые книги и статьи. Они горячо ждали дня, когда падет большевистский режим, пытались приблизить его литературными и публицистическими средствами. Мечтали вернуться в Россию. Мечта о духовном спасении человечества от воинствующего Хама и Антихриста не покидала писателя.
На одном из заседаний общества «Зеленая лампа», уже живя в Париже, Мережковский так сформулировал основную проблему современности: «Беда в том, что в человечестве зародился пафос антисвободы, люди с упоением освобождаются от бремени свободы. Достаточно взглянуть на лица коммунистов, фашистов и гитлеровцев, чтобы прочесть на них восторг перед рабством».
Мережковский дал убийственную оценку октябрьскому перевороту: по мнению писателя, ленины–троцкие – «слепые орудия тайных сил», большевистская революция – результат метафизического всемирного заговора, идущего со времен Навуходоносора, у которого Бог однажды отнял сердце человеческое и дал ему сердце звериное. Этой проблеме посвятил Д.С. Мережковский книгу «Царство Антихриста», вышедшую в Мюнхене в 1921 году. В библиотеке Герра хранится эта книга, подаренная Ю. Терапиано с автографом. В собрании Герра также встречаем книгу Мережковского «Франциск Ассизский», выпущенную в 1938 году берлинским издательством «Петрополисъ». На титульном листе – дарственная надпись: «Дорогому Виктору Андреевичу Мамченко – одному из немногих, кто эту книгу поймет. Д. Мережковский. 1938».
Верный рыцарь культуры, Мережковский 8 декабря 1941 заснул вечным сном, сидя у камина за книгой, и был похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Надгробие на его могиле выполнено по проекту архитектора и художника Альберта Бенуа: над русской иконой в камне высечено по-французски: «Да прийдет Царствие Твое».
Мечта о духовном спасении человечества от воинствующего Хама и Антихриста никогда не покидала писателя. В традициях Серебряного века Мережковский учил читателей изыскивать онтологическую символику даже в таких бытовых деталях, как запах. В уже упоминавшемся эссе «Предчувствия» он писал: «Грядущий Хам узнается по дурному запаху. Это шутка. Нет, эстетика не шутка, а проникновение в сердце вещей. Некрасота, антиэстетика русской «социалистической революции» – зловещий знак. Жизнь прекрасна: все живое цветет и благоухает; только мертвое тлеет и смердит… Как благоухали наш Февраль и Март, солнечно-снежные, вьюжные, голубые, как бы неземные, горние. В эти первые дни или только часы, миги, какая красота в лицах человеческих. Где она сейчас? Вглядитесь в толпы октябрьские: на них лица нет. Да, не уродство лиц, а отсутствие лица, вот что в них всего ужаснее… Малые-малые, серые-серые, неразличные, неисчислимые, насекомоподобные. Не люди, а тли…»
Статьи, написанные супругами Мережковскими для варшавской газеты «Свобода» почти сто лет назад, звучат в наши дни как тревожное предупреждение.
 
Благодарим Ренэ Герра за предоставленные иллюстрации.
 

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!