Вокруг себя. Из воспоминаний о Давиде Самойлове

Вокруг себя. Из воспоминаний о Давиде Самойлове
Вместо предисловия
Всегда трудно писать о человеке, которого хорошо знал, которого любил, с которым был тесно связан на протяжении многих лет жизни. Тем более, когда речь идет о таком человеке и поэте, как Давид Самойлов. Мне посчастливилось дружить с ним с начала 70-х годов прошлого века, и я, как и многие знавшие его близко, испытал на себе силу его обаяния и душевную щедрость. Он, как магнит, притягивал к себе самых разных людей и — не побоюсь сказать — на протяжении многих лет был средоточием культурной и интеллектуальной жизни не только Москвы.
К нему стекался народ и во время его недолгих, но частых наездов из Пярну, где он с женой Галиной Ивановной и двумя детьми, Петькой и Пашкой, жил последние годы во «внутренней эмиграции».
Почти каждый крупный писатель имеет не только поклонников, почитателей своего таланта – дальний круг, но и тех, с кем постоянно и дружески общается – ближний круг. В него могут входить самые разные люди – и друзья-литераторы, и ученики, и актеры, и те, кто вообще далек от искусства. Здесь царит своя атмосфера, свой стиль отношений, свои юмор и шутки.
Давид Самойлов был не только крупным выдающимся поэтом, но и крупной значительной личностью - одно, в принципе, невозможно без другого. Множество самых разных людей тянулось к нему в глухие брежневские годы не только потому, что Господь Бог одарил его незаурядным поэтическим талантом, но и потому что он обладал уникальным даром человеческого общения. С ним было безумно интересно разговаривать, с ним было приятно выпивать, с ним даже было хорошо молчать. Для тех, кто близко знал поэта, долго объяснять не приходится, для тех, кто не знал, замечу, что собеседник Д.С. попадал на пир интеллекта, раскованной мысли и духа.
Среди них в гостеприимном и щедром (не только на еду и питье) доме Д.С.
хорошо помню Лидию Корнеевну Чуковскую и Фазиля Искандера, Владимира Петровича Лукина и Анну Наль. Помню, как в застолье блистали своим остроумием не только сам хозяин, но и Юрий Левитанский, Зиновий Гердт, Игорь Губерман, Михаил Козаков, Александр Городницкий, Рафаэль Клейнер и много других не менее интересных людей. Все они приходили к нему на Астраханский во время недолгих его наездов в столицу.
Следует заметить, что случайных людей в доме Самойлова и в Москве, и в Пярну практически не бывало. Только в Эстонии иногда захаживали без предупреждения заброшенные волей случая или судьбы графоманы, которые читали Самойлову свои неумелые, а иногда и совсем неискусные вирши. Но Д.С. был почти всегда строг и бескомпромиссен, говорил, что думает, и заезжим «поэтам» приходилось ретироваться, так и не получив благословения мэтра.
Хочу предложить читателям несколько глав из книги воспоминаний о Давиде Самойлове, над которой я сейчас работаю.
 
Из всех своих друзей Д.С. какой-то особой нежной любовью любил Зиновия Гердта. Более того – был к нему трогательно привязан и посвятил несколько дружеских (серьезных и не-) стихотворений.
Гердт бывал частым гостем в квартире Давида Самойлова на Астраханском переулке в Москве, так же часто приезжал в его дом на улице Тооминга в Пярну, чтобы повидаться с другом.
Вот одно серьезное, и, может быть, одно из самых пронзительных стихотворений у Давида Самойлова, написанное им в 1979 году:
 
З. Г.
Повтори, воссоздай, возверни
Жизнь мою, но острей и короче.
Слей в единую ночь мои ночи
И в единственный день мои дни.
День единственный, долгий, единый,
Ночь одна, что прожить мне дано.
А под утро отлет лебединый —
Крик один и прощанье одно.
 
И несколько шуточных, которые были написаны по вполне конкретным поводам.
В один из приездов Гердта в Пярну Д.С. пребывал не в лучшем виде. И позволил себе некоторые вольности.
Потом в стихах оправдывался:
Ты, Зяма, на меня в обиде.
Я был не в наилучшем виде.
Но по завету сердцеведа:
Не верь, не верь поэту, деда!
Мой друг, считай меня Мазепой,
А если хочешь, даже Карлом.
Но в жизни, друг, – в моей нелепой —
Есть все же многое за кадром.
А там, за кадром, милый Зяма,
Быть может, и таятся драмы.
Прекрасная, быть может, Дама,
А может, вовсе нету дамы.
Там, Зяма, может быть, есть зимы,
Тоска, заботы и желанья,
Которые невыразимы
И не достойны оправданья.
И это дань сопротивленью
И, может быть, непокоренье
Тому отвратному явленью,
Названье коему старенье.
И, может быть, сама столица,
Которую я вижу редко,
Сама зовет меня напиться,
Возможно, даже слишком крепко.
Возможно, это все бравада
И дрянь какая-то поперла.
Но мне стихов уже не надо
И рифма раздирает горло.
Давай же не судить друг друга
И не шарахаться с испугу.
И это – лучшая услуга,
Что можно оказать друг другу.
И, может, каждая победа —
Всего лишь наше пораженье.
Поверь, поверь поэту, деда,
И позабудь про раздраженье.
Через некоторое время, а именно, в 1981-м, был повод обидеться и у Д.С.
Гердт, будучи в Эстонии и проезжая мимо Пярну, по каким-то причинам к нему не заехал. Узнав об этом, Д.С. обратился к своему другу с «обвинительным» посланием:
 
Из города Пернова Зиновию Гердту
Что ж ты, Зяма, мимо ехав,
Не послал мне даже эхов?
Ты, проехав близ Пернова,
Поступил со мной хреново.
Надо, Зяма, ездить прямо,
Как нас всех учила мама,
Ты же, Зяма, ехал криво
Мимо нашего залива.
Ждал, что вскорости узрею,
Зяма, твой зубной протезик,
Что с улыбкою твоею
Он мне скажет: «Здравствуй, Дезик».
Посидели б мы не пьяно,
Просто так, не без приятства.
Подала бы Галиванна
Нам с тобой вино и яства.
Мы с тобой поговорили
О поэзии и прочем,
Помолчали, покурили,
Подремали, между прочим.
Но не вышло так, однако,
Ты проехал, Зяма, криво.
«Быть (читай у Пастернака)
Знаменитым некрасиво».
И теперь я жду свиданья,
Как стареющая дама.
В общем, Зяма, до свиданья,
До свиданья, в общем, Зяма.
Гердт был настоящий прирожденный интеллигент с мягким, каким-то проникновенным голосом, выразительными, печальными глазами, вежливыми – если говорить сегодняшним языком – супервежливыми манерами. Один незначительный штрих. Однажды я столкнулся с ним и его женой Татьяной Александровной у входа в лифт на Астраханском. Пожилой (для меня, молодого, тогда вообще старик) прихрамывающий человек сделал приглашающий жест рукой, мол, входите первым, а потом я с женой.
Естественно, я стал возражать.
Мы начали учтиво и обходительно препираться. Разыгрываемая Зиновием Ефимовичем сценка была чистый Гоголь, хотя ни Бобчинским, ни Добчинским, естественно, никто из нас не был. Но Гердт с таким упрямством разыгрывал эту сценку! В этом была и своеобразная игра, и в то же время - я нисколько не сомневаюсь по прошествии стольких лет - он действительно уступал мне, вдвое младше его, право войти в лифт первым.
Когда он приходил к Самойлову, начинались разговоры и задушевные беседы.
Редко говорили о высоком, но я не помню Гердта, травящего актерские байки. Истории – да, интересные, забавные, приправленные оригинальным гердтовским юмором, на которые смехом отзывались находившиеся в тот момент в доме. Не помню, чтобы Зиновий Гердт в присутствии хозяина, читал стихи, которых он знал превеликое множество, может быть, и читал, но, если и декламировал, то только не Самойлова. Редко, кто в присутствии хозяина читал его стихи – только по мере рабочей необходимости, а работал Д.С., в основном, с актерами-чтецами Рафиком Клейнером и несколько реже с Тоней Кузнецовой.
Иногда Зиновий Ефимович был печален, но за этой печалью просвечивала мудрость человека, прожившего большую жизнь, честного человека, с юношеских лет посвятившего себя искусству и знающего о нем и о жизни нечто такое, что неведомо другим людям.
И еще один штрих.
Он был порядочный человек, а для времен, в которые ему выпало жить, одного этого было уже немало.
Из «Дневника»
Вот некоторые рассказы Зиновия Гердта о своей жизни, мироощущении и том, как складывалась его актерская судьба, записанные мною в 1985 году.
 
Искусство или есть, или его нет
Как-то я выступал в Одессе перед очень красивой аудиторией. Была прекрасная публика, серьезная, вдумчивая и, безусловно, расположенная ко мне. Подали и такую записку: «Счастливы ли вы?» Вопрос совсем не праздный и отнюдь не банальный, возникший, видимо, от общей ноты в моем рассказе – в тот вечер она была не очень веселой.
Я задумался.
Прошло довольно много времени, пока не ответил, что, по всей видимости, несчастлив. Несчастлив потому, что очень редко соглашаюсь с общепринятыми суждениями о себе. Но, с другой стороны, может быть, все же и счастлив, так как не попал в большую армию коллег, наивно верящих во все комплименты, что им говорят.
В тот вечер была и другая записка: «Что вас раздражает в людях и какие свойства вы цените?».
Я опять задумался и сказал, что свойство, которое меня привлекает в любом человеке, - сознание своего несовершенства. А то очень сильно распространилось менторство, желание поучать. Раздражает какая-то эпидемия комплекса собственной полноценности в искусстве. У меня есть близкий человек, режиссер, который всегда начинает так: я гениально придумал. В таких случаях я говорю: подожди, милый, оставь что-нибудь для Пушкина.
Шкалу оценок надо составлять с умом и тактом и – прежде! – трезво оценивать себя. Достигнуть высоты, которая называется Искусством, - удел редкий, дар Божий.
Достигал ли я сам этой высоты - не знаю.
Искусство не имеет качества, оно не бывает получше или похуже, оно или есть, или его нет.
Бывает очень незаурядное ремесло, иногда встрепенешься, - ах, как сыграно! – и тут же осознаешь, что до высоты далеко. В деле, которому служу, я чаще всего замечаю подлинные взлеты у Инны Чуриковой, Алисы Фрейндлих, Марины Нееловой, Валентина Гафта.
Талант плюс отточенное долгим трудом мастерство.
 
О влиянии Твардовского
На меня как на актера и человека очень повлияла русская и советская поэзия, затем - Плучек и Арбузов, а в более позднее время – Твардовский.
С Твардовским не могу сказать, что я дружил, хотя на всех хранящихся у меня книгах имеются дарственные надписи и присутствуют слова: «Дорогому другу». Понимаете, между нами такая дистанция, которую я никогда не укорачивал... Я смотрел на него как на нечто недосягаемое. Он очень сильно повлиял на мою гражданско-нравственную позицию в жизни: как нужно вести себя, учил пример Твардовского, и на восприятие и оценку многих явлений в искусстве тоже.
 
О любви к поэзии
Я люблю поэзию, особенно близки мне по мироощущению Пастернак и Самойлов. Лет с семнадцати моей душой владеет Борис Леонидович. И вот сколько лет уже прошло, считайте полвека, а я все копаюсь и докапываюсь до хорошо известных мне ассоциаций, хочу найти сейчас когда-то бывшие во мне ощущения, случившиеся в юности, - о, какой это сладостный труд души!
Я возлюбил заново Давида Самойлова – заново, хотя мы дружим с 1938 года, я помню его самое начало, он уже тогда очень резко отличался от тогдашней прекрасной довоенной плеяды молодых московских поэтов.
Что касается моей «второй волны» приятия его поэзии…
Пусть простит меня поэт, но я могу подписаться под каждой его строкой – это все про меня. Может быть, потому, что мы принадлежим к одному поколению, может быть, потому, что самым главным в жизни у него и у меня была Великая Отечественная. Это роднит меня со многими сверстниками, и люди, прошедшие войну, мне как-то априорно близки. Самойлов выражает мою душевную жизнь в стихах, мое мироощущение.
Это не означает, что я не люблю других поэтов, но без этих двоих я не могу практически прожить и дня.
 
О лице и маске
Сейчас уже мало кто помнит мою трагикомическую роль фокусника в фильме Петра Тодоровского, но все помнят Паниковского. Наверно, это естественно для широкого зрителя. Я не обижаюсь. В театре я всегда нахожусь за ширмой – хорошо знают не лицо, а голос. Это один из атрибутов комедийной маски. Временами мне кажется, что маска мне не по лицу, она мне трет или тесна.
Я совсем не веселый артист, не развлекающий артист, хотя и занимаюсь смешным всю жизнь.
Так получилось.
Судьба.
Не будь войны, не попади я в Кукольный театр…
А сейчас уже сложилась инерция – и у режиссеров тоже, - на какую роль надо звать Гердта, он это сыграет.
Тодоровский был первый человек, предложивший мне сыграть не смешное, а печальное, хотя сначала хотел дать мне маленькую сатирическую роль. Он знал обо мне тоже по инерции, понаслышке. Мы с ним разговорились. А когда разговорились, смотря друг другу в глаза, он спросил: зачем вам играть этого сатирика, вам надо играть фокусника. И он рискнул и дал мне роль вот такого странного человека без чувства юмора, великолепно написанного Александром Володиным.
У меня был какой-то необыкновенный подъем только оттого, что мне это предложили, вопреки, вероятно, суждениям многих инстанций, которые тоже исходят из сложившегося стереотипа. Режиссер этот стереотип разрушил, играть мне было необыкновенно легко, как будто я стремился к этому всю жизнь.
А на роль Паниковского к Михаилу Швейцеру я попал случайно, знаете, как бывает в классической драматургии: примадонна заболела и срочно нужна замена. Между прочим, этой самой примадонной был никто иной, как Ролан Быков. И в «Фокуснике» тоже он - так уж случилось. Но как человек широкодушный, талантливый и щедрый, зла он на меня не держит и в своей картине «Автомобиль, скрипка и собака Клякса» даже поручил мне три роли, правда, себе отхватил четыре.
Понимаете - истинный художник не может заниматься возней, не может копошиться, это не его занятие, это не в природе таланта.
 
Стихи помогают мне жить
Я пришел в театр без отроческой «упертости», что непременно буду актером. Просто однажды в нашей школе появился учитель Павел Афанасьевич, странный, очень чудной человек, таких людей тогда называли «не от мира сего», в наше время «сдвинутым по фазе». Он не понимал, как выглядит со стороны, во что одет, что ест. Абсолютный бессребреник, он был духовен, им владела единственная идея - вложить чувство художественного в сидевших перед ним мальчиков и девочек. В меня Павел Афанасьевич вложил навечно страсть к русским стихам. В моей памяти роятся тысячи прекрасных стихов, хотя я считаю себя отнюдь не мастером художественного слова - я не выступаю с ними перед публикой, стихи мне просто помогают жить.
После школы я пошел учиться в ФЗУ на слесаря, это было совершенно естественно. В те годы при всех больших предприятиях, в том числе и при электрозаводе имени Куйбышева, где находилось мое училище, существовали не драмкружки, не студии, а театры рабочей молодежи. На заводе я увидел объявленьице: «Приходи к нам в ТРАМ».
Я последовал призыву только из детского любопытства, мне было пятнадцать лет, и я вовсе не стремился стать актером. Меня спросили, не знаешь ли какое-нибудь стихотворение - я знал, и меня приняли. В ту же пору в этот ТРАМ электриков пришли два совершенно взрослых, на наш взгляд, отживающих почти, тридцатилетних человека – Валентин Николаевич Плучек и Алексей Николаевич Арбузов.
Вот с этого все и началось.
Потом была студия Арбузова: «Город на заре», война, куда от нас ушли десять человек, а вернулись трое: Исай Кузнецов, Максим Греков и я.
Я был нехорошо разбит, лежал в госпитале в Новосибирске и понимал, что с театром покончено, но как-то увидал выступление перед ранеными кукольной группы Сергея Образцова. Причем обратил внимание не столько на кукол, сколько на ширму, за которой не видно, как ходит актер. Вскоре, еще на костылях, я пришел к Сергею Владимировичу, состоялся просмотр, я долго, очень долго читал стихи, не понимая зачем, а меня все просили: читай, читай…
И вот с 1945 года я служил там.
 
«Ай да Гердт, ай да сукин сын!»
Что же касается неудовлетворенности… Обидно, когда какое-то устремление, намек на что-то принимают за достигнутое и оценивают как достижение.
Я несчастен тем, что всю жизнь был не в драматическом театре. Но там, где работал, всегда стремился найти в роли, которую играешь годами, что-то новое. Нельзя сыграть пять тысяч раз конферансье в «Необыкновенном концерте» одинаково. Но если в театре сегодня не высеклось, то может высечься завтра, а в кино такой возможности нет: стоп! кадр снят! – и точка. Иногда выпрашиваешь еще один дубль, но хочется еще и еще…
Я почти не смотрю фильмы, в которых снимаюсь, просто из чувства самосохранения, отчаиваюсь каждый раз, что здесь не так и вот здесь не получилось…
Это мой счет к себе, суждение о своей работе, но единственно, чего нет, это позы и хоть на йоту кокетства.
А удачи…
Видимо, были приближения к ним. Почему-то на телевидении, когда Валерий Фокин дал мне возможность сыграть трагическую роль кузена Понса в телеспектакле по Бальзаку, трагическую роль прекрасного человека с трагедийным финалом.
Между прочим, совсем недавно режиссер Никита Тягунов поставил на учебной программе такой небольшой спектакль, назывался он «Бабель. По страницам произведений». Я вообще люблю прозу Бабеля с юношества, я вообще обожаю эту южную ветвь советской литературы – Багрицкий, Олеша, Бабель, никогда с ними не расставался, и вдруг мне представился случай сыграть в двух «Одесских рассказах». Спектакль почти никто не видел, он шел в понедельник днем, но там было несколько мгновений, когда я с чистой совестью мог сказать себе – вот так это надо играть.
В этих двух телеспектаклях я не испытал горечи, в некоторых местах мог бы даже воскликнуть, прекрасно понимая, конечно, полную несопоставимость с гением: «Ай да Гердт, ай да сукин сын!»
 
«Зд-ррр-авствуйте, дорогой Феликс Эдмундович!»
Однажды зимой, в один из приездов Д.С. в Москву, Юрий Давидович Левитанский, Эдуард Графов, Рафик Клейнер, Саша1 и автор этих строк почти все в одно и тоже время собрались у него на кухне. Все было выпито, съедено, хотелось, как всегда по русской привычке, добавить, но никому не хотелось бежать в магазин за водкой. Было довольно холодно, быстро стемнело, бежать после выпивки из теплого застолья в магазин ни у кого не было сил, хотя желание не проходило. Все ждали мессию, и он не преминул явиться…
В лице Михаила Козакова.
В кухне раздался звонок, Д.С. подошел к телефону, сказал: Миша, приезжай, мы все тебя ждем, и буквально минут через двадцать в квартиру в Астраханском переулке вошел раскрасневшийся с мороза Козаков – красивый, ухоженный, в дорогой дубленке и с целым пакетом в руках.
Не успел он раздеться и появиться в кухне с отборнейшей бутылкой дефицитного в те годы армянского коньяка, как Эдик, человек с юмором, работавший в то время фельетонистом «Вечерки», мгновенно привстал, и голосом Ленина встретил Мишу в кухонных дверях:
«Зд-ррр-авствуйте, дорогой Феликс Эдмундович! Зд-ррр- авствуйте, батенька! Как здоровье? На что жалуетесь?».
(До сего времени помню этот раскатистый картаво-гнусавый голос Графова, старательно копировавшего вождя мировой революции.) Взрыв смеха раздался на самойловской кухне. Все громко рассмеялись, в том числе и сам Козаков.
Смысл шутки всем был понятен – незадолго до этого Миша снялся в героико-патриотическом фильме «Двадцатое декабря» малоизвестного режиссера Григория Никулина, но зато по сценарию известного если не всему миру, то всему Советскому Союзу, Юлиана Семенова.
Историко-приключенческая телевизионная картина в четырех сериях рассказывала о первых чекистах 1917 года, их героических шагах на кровавом поприще, о «карающем мече революции», вознесшемся над головами непокорных, о создании грозной ВЧК, из которой как Феникс (только не из пепла, а крови убиенных) и произросло будущее ОГПУ – МГБ - КГБ, последовательно и впредь занимавшееся планомерным уничтожением собственного народа. Фильм был сделан по всем канонам советского соцреализма – образцовые чекисты противостояли негодяям-контрреволюционерам и, несмотря на это (я имею в виду принципы соцреализма), - в общем-то, соответствовал правде жизни – враги были уничтожены под самый корень.
В роли основателя ЧК, одного из близких соратников вождя, Феликса Дзержинского, и снялся Михаил Козаков. И сыграл его так, что герой вызывал некую симпатию даже у продвинутого зрителя, понимавшего что к чему. Это была одна из граней Мишиного таланта – злодеи, которых он изредка играл, получались у него не такими страшными, как следовало. Из них выпирали Козаковские обаяние и интеллигентность. Это просматривалось с самой первой «злодейской» роли – Зуриты из непритязательного фильма режиссеров Владимира Чеботарева и Геннадия Казанского «Человек-амфибия», вышедшего на экраны страны в 1962 году и имевшего феноменальный успех у такого же непритязательного среднего советского зрителя.
Но позвольте, куда там александробеляевскому разбойнику до основателя, организатора и первого руководителя откровенно бандитской организации! Однако и здесь, видимо, Миша не смог переступить через себя и Дзержинский получился в фильме режиссера Никулина таким как получился – холодно-вежливым с врагами революции, готовым принести на ее алтарь любые жертвы и все же с долей Козаковской интеллигентности и обаяния.
Как говорится – от себя не уйдешь.
Но, уже сыграв несколько лет назад одного из самых главных большевиков и в «Государственной границе», и «Синдикате-2», он дал себе слово больше в такого рода советских «триллерах» не участвовать и тем более не сниматься в подобных, как бы это помягче выразиться - щекотливых ролях. И тут подоспела поездка за границу, и ему отказали, не объясняя, как это было принято, причин. Несмотря на то, что это был сам Козаков.
Несмотря на то, что он был известным советским актером, снявшимся к тому времени больше, чем в 35 картинах, и режиссером чуть меньшего количества фильмов и телевизионных спектаклей.
Несмотря на то, что он дважды сыграл «пламенного рыцаря революции» Феликса Эдмундовича Дзержинского.
Но Мишу это не остановило, и он стал добиваться правды в Госкино, где ему тоже толком ничего не объяснили, но намекнули – неплохо бы сыграть революционера, сыгравшего – извините за каламбур - столь значительную роль в истории страны, еще раз. Например, в запускающемся «Двадцатом декабря». Тогда – в Госкино показали куда-то вверх и чуть вбок – может что-то и изменится. Миша в сердцах чертыхнулся, возненавидев на всю оставшуюся жизнь «совесть революции», и отступил.
Ничего не оставалось делать, как пойти на компромисс и сыграть честного и бескомпромиссного, жутко обрыдшего ему «железного Феликса» в третий раз.
Который действительно оказался последним.
Наконец Козаков вытащил коньяк, и все подняли тост за него, и в этом тосте прозвучала такая мысль – не дай Бог пригласят в Америку, так заставят сыграть не то что Дзержинского, а первого Ильича, или страшно подумать – самого усатого, ведь тогда уже ничем не отмоешься.
На что Миша философически ответил, что он не Максим Штраух, и уж вовсе не Михаил Геловани.
Все с этим контраргументом согласились, и в знак согласия выпили. И повторили еще раз, чтобы закрепить ответ Козакова, одновременно закусывая тем, что принес Миша.
 
Философема о тазе
Козаков довольно часто приезжал в Пярну. Он останавливался рядом в самой лучшей гостинице города Пярну «Каякас» и каждый день совершал походы к Самойлову.
Выдержанные в тевтонском духе и сдержанные в силу своего национального характера, старшие по возрасту эстонцы делали вид, что не замечают знаменитость – мол, в городе бывали и не такие, и действительно, одно перечисление чего стоит: Зиновий Гердт, Сергей Юрский, Юлий Ким, Александр Городницкий, и даже космонавт Георгий Гречко. Поэтому Михаил Козаков для пожилых, молчаливых и бесстрастных пярнусцев был одним из многих известных людей, посещавших их - утопающий в зелени и нежащийся под нежарким прибалтийским солнцем - уютный городок на краю огромной империи.
Но зато как знаменитость его принимала молодежь городка. Во всяком случае, на всех его выступлениях в Пярну зал был набит битком и молодыми эстонцами, и немногочисленными русскими, проживавшими в Пярну. Конечно, приходили и пожилые эстонцы, плохо понимавшие русскую речь. Но не могу утверждать, испытывали ли они удовольствие от стихов, которые читал артист - а читал он от Анны Ахматовой до Давида Самойлова, разумеется, включая Иосифа Бродского - или все же от лицезрения очередной заезжей московской звезды.
Мишу и Д.С. давно связывали нежные дружеские отношения. Но поскольку один большую часть времени проводил в Пярну, а другой в Москве или на гастролях, то виделись они не часто, зато часто переписывались. Скажу, что Самойлов как литератор старой формации вообще любил писать письма, а когда переселился в Эстонию, эта любовь только усилилась.
Что же касается его переписки с Козаковым, то, увидев «Покровские ворота» по телевидению, поэт послал артисту и режиссеру благожелательную рецензию в стихах. Миша же вообще держал Д.С. в курсе всех культурных событий в Москве, не забывая сообщать и о том, что происходит с ним лично. И однажды сообщил, что попал в автомобильную катастрофу - сломал пятую точку своего бренного тела.
Д.С. немедленно откликнулся в стихах, написав свою знаменитую «Философему о тазе»:
 
Нам, милый Миша, быть дано
Игрушкой воли высшей.
Мы пьем вино, идем в кино,
Сидим под крепкой крышей.
И вдруг случается Оно –
Вот как с тобою, Миша…
 
Один знакомый книголюб
(Какой сюжет для Кафки!)
Сосулькой с водосточных труб
Был сбит
У книжной лавки.
 
Другой – поклонник женских чар
И человек не слабый,
Был, выйдя на Тверской бульвар,
Придавлен снежной бабой.
 
Опасны вата, унитаз,
Кусочек эскалопа,
Опасно все. И даже таз
Не защищает ж...
 
Конечно, трещина в тазу
И не видна народу,
Но, Миша, я тебе скажу:
Стесняет нам свободу.
 
Не поклониться, не вскочить,
Не выпрыгнуть из спальной,
Ни даже водки проглотить
Из рюмки вертикальной.
 
А скажут вдруг: «Пошел ты на…» -
Пойти не сможешь сразу,
Ведь ножки тоже, старина,
Внизу пришиты к тазу.
 
Мой друг! Большое дело – таз.
Так попроси Регину,
Чтобы купила тарантас
И мягкую перину.
 
И надо укрощать свой пыл,
И ездить надо тише.
Вот сколько мыслей породил
Твой таз, любимый Миша.
 
Через некоторое время Регина Хусаиновна отбыла в США по приглашению великого Роберта де Ниро, приятельствовавшего с Козаковыми. И осталась там на постоянное местожительство...
А Миша Козаков, недолго помаявшись без изменщицы, вновь женился на хорошенькой и молоденькой Анне Ямпольской, приезжал с новой возлюбленной к Самойлову, называл женой, и, в конце концов, на ней женился. А затем появилось на свет то, что должно было появиться – маленький Михаил, а потом и его сестричка Зоя. Но уже в Израиле, куда Козаков уехал и где играл на чистом иврите в театре «Гешер».
Но в стране горячего солнца, теплого моря и на половину своего народа его все чаще и чаще мучила безвыходная тоска – не немецкий бюргерский Sehnsucht, не аристократический английский spleen, а убийственная русская тоска, от которой ищут забвения в вине или кладут голову на плаху.
Он не сделал ни того, ни другого, нашел другой путь – и в 1996 году вернулся. И выжил - и физически, и духовно, благодаря работе: организовал на доисторической родине «Русскую антерпризу Михаила Козакова», с которой объездил почти всю новую Россию и половину старого мира.
Я встретился с ним через некоторое время после его приезда. Если не ошибаюсь, на квартире Тамары Миансаровой, которая предложила ему пожить некоторое время у нее. Он подарил мне тогда книгу воспоминаний, написанную в Тель-Авиве. Я привел его к главному редактору издательства «Вагриус», к тогдашнему своему товарищу Алексею Костаняну.
Книгу «Следы на песке», изданную на исторической родине, на доисторической назвали «Актерская книга», она вышла в издательстве в том же 1996 году.
Хорошие книги в «Вагриусе» издавали быстро и хорошо.
До последних лет он снимался в кино и работал в театре, а когда ни душевных, ни физических сил не осталось – ушел из жизни.
В апреле 2011 года.
 
Лампочка Юрского
На Д.С. в Пярну, как и в Москве, люди слетались как бабочки на огонь. Он умел привлекать к себе сердца и умы. Да и всегда слетавшимся и съезжавшимся было приятно послушать его новые стихи и пообщаться мало того, что с мудрым, но и с любимым человеком и поэтом. А собеседником Самойлов был (когда хотел), как я уже упоминал, удивительным.
Часто бывал в Пярну Александр Городницкий с женой, ученицей Д.С., замечательным поэтом Анной Наль. Бережно храню на своей книжной поэтической полке ее книгу «Весы» 1995 года рождения. Именно так, посколькусборник этот был ее первенец. В отличие от своего достаточно широко известного мужа, она, к сожалению, даже до сегодняшнего времени не известна широкому читателю, хотя талант ее и дар своеобразны и оригинальны. Но так сложилась судьба.
Как-то раз заглянул Сергей Юрский, который в прихожей ввинчивал перегоревшую лампочку, о чем мне с некоторым удивлением рассказывала редко удивлявшаяся знаменитостям, постоянно бывавшим в доме, как в Москве, так и в Пярну, присутствовавшая при этом исторически-бытовом событии Варвара2.
«Вы представляете, - говорила она, - сам Остап Бендер!»,- и широко вперяла в меня свой неподвижный взгляд, вероятно, ища поддержки своему удивлению.
Мосье Паниковский и космонавт Гречко
Поначалу скромный старик не вызывал никакого удивления у своих соседей – холодных и бесстрастных эстонцев. Но когда они увидели сошедших с экрана и в разные времена расхаживавших по их улице то жуликоватого Паниковского (Гердта) из классического «Золотого теленка», то эксцентричного полковника Френсиса Чеснея (Козакова) из бурлеска «Здравствуйте, я ваша тетя!», то благородного Атоса (Смехова) из почти мюзикла «Три мушкетера»; когда ТВ приехало в их городок снимать фильм о Д.С. и попросило местное СМУ, или как там оно называлось, заасфальтировать для съемок дорогу, по которой должен был проехать тонваген, и по местным меркам это самое могущественное СМУ немедленно, без разговоров, на глазах удивленной публики нужную дорогу заасфальтировало – холодные и бестрепетные сердца дрогнули и в их головах что-то зашевелилось. Но и тогда эстонские соседи так ничего до конца и не поняли про своего соседа и продолжали теряться в догадках, кто этот странный старик, ккоторому приезжают такие известные люди из самой Москвы. Впрочем, вскоре все прояснилось. Любопытство коренных местных жителей было удовлетворено, когда по просьбе местной русскоязычной интеллигенции, прознавшей, что в их городке «поселился замечательный поэт», Д.С. начал выступать с чтением своих стихов в местном культурном клубе. Отказывал Самойлов редко, только по причине нездоровья. Время от времени он выступал вместе с Зиновием Гердтом и Михаилом Козаковым. Вот тогда жители городка и узнали, что сосед их всего-навсего русский поэт, но все равно почесывали свои репы, недоумевая, почему его с завидной регулярностью навещают всесоюзные знаменитости.
Добила соседей тяжелая артиллерия в лице летчика-космонавта, Героя Советского Союза Георгия Гречко. Космонавт, оказавшийся в августе 85-го проездом в Пярну, возжелал познакомиться с любимым поэтом. Набрал номер, позвонил, представился. На другом конце провода было коротко сказано: «Приезжайте!» - Д.С. тоже было интересно пообщаться с человеком, побывавшим в безвоздушном пространстве – и Гречко приехал.
В назначенный час и день черный лимузин подкатил к дому. Из машины вышел из всех космонавтов самый интеллигентный и ученый (в прямом смысле этого слова), которого местные аборигены видели только по телевизору и в основном с руководителями партии и правительства на трибуне Мавзолея, и не спеша, с женой, прошествовал по их улице Тооминга в дом Самойловых. Когда в Москве Д.С. рассказывал об этом неожиданном визите, я спросил, какое впечатление Георгий Михайлович произвел на него и о чем они говорили. «Говорили? – переспросил Самойлов.- Как ты думаешь, о чем могут в первый день знакомства говорить два русских интеллигента, один из которых побывал в космосе, а другой о нем размышляющий?»
«О смысле жизни», - догадался я.
«Так оно и было, - сказал Д.С. – Гречко весьма симпатичен и умен. Я подарил ему книгу и пластинку. А для вечности нас фотографировал Виктор». Вот тогда эстонские соседи про Самойлова решили, что он не только поэт, но и одновременно какой-то большой начальник, вышедший на пенсию и избравший их прекрасный, уютный Пярну для дальнейшего жизнепроживания и общения с такими же как и он большими столичными людьми.
Виктор Перелыгин, местный учитель русского языка и литературы, который и запечатлел этих «больших начальников» для истории, вхожий в дом Д.С., вел себя как настоящий русский партизан - ничем их догадки не подтверждал, но и не опровергал.
 
 
Печенье для Захарчени
А однажды Давиду Самойловичу позвонил известный физик, членкор АН СССР, профессор Ленинградского электротехнического института Борис Петрович Захарченя.
Сказал, что давно любит стихи Д.С., попросил разрешения прийти в гости, познакомиться.
Интеллигентного общения в Пярну все-таки не хватало, ко всему прочему Д.С. всегда тянуло к физикам – его интересовали вопросы устройства Вселенной.
Б.П. был лауреатом Государственной и Ленинской премий и известен своими трудами по оптике твердого тела. Рассказывал, что открыл и исследовал осцилляции магнитопоглощения, связанные с оптическими переходами между уровнями Ландау в кристаллах. Долго говорил что-то о своих трудах в области спектроскопии и полупроводников.
Присутствующие при монологе члена-корреспондента физических наук поняли только слова «Ландау» и «полупроводники» и дружно закивали головой. Все остальные «осцилляции» были за гранью понимания присутствовавших, включая и самого Д.С. Не помог даже отборнейший коньяк, который захватил с собой Борис Петрович.
Со временем визиты Захарчени стали регулярными. Каждое лето он отдыхал в Пярну и каждый раз навещал Самойловых. Был Борис Петрович лыс, некрасив и смешно шевелил большими ушами. Он был весьма образован и начитан - не только в своей сфере деятельности, но необычайно занудлив, и к нему относились иронически и терпели как неизбежное.
Помню, как Захарченя нервно протирал огромные блюдца-очки, реагируя на резкие выпады Галины Ивановны в адрес советской власти (ну нельзя же так про власть, которая все нам дала!), с удивлением - на нелицеприятные рассказы Давида Самойловича из литературного быта (надо же, а еще инженеры человеческих душ!). Он надолго замолкал и после некоторой заминки покидал гостеприимный дом.
Вскоре Самойлов написал шуточное стихотворение, обращенное к ленинградскому члену-корреспонденту, и когда Бориса Петровича во время очередного посещения хозяйка дома пригласила к столу, хозяин, подкрепив приглашение, прочитал (привожу первые четыре строки):
 
Захарченя, ешьте зелень,
Витаминов много в ней.
Так советовал Зеленин,
А оно ему видней.
 
Полезную траву в тот раз принес Иван Гаврилович Иванов, лихой морской волк и прозаик-самородок, которого в доме Самойловых привечали и любили. Особенно с ним нянчилась Галина Ивановна, которая была первочитательницой его сугубо реалистической прозы. Ну а под «Зелениным» подразумевался тот самый профессор Зеленин, который изобрел известные капли.
Летом 85-го Д.С. посвятил лауреату сразу аж двух премий, Борису Петровичу Захарчене и серьезные стихи:
 
Конец системы самооправданья –
Начальный пункт самоуничтоженья.
Подобно это разрушенью зданья
От изверженья и землетрясенья.
Есть оправданье в самообвиненье:
К самим себе являемся с повинной;
Поэтому достойны снисхожденья.
Вот вам сюжет комедии старинной.
 
Ну а в тот визит, когда собравшиеся за столом дружно налегали на зелень, овощи и сервелат, запивая все это превосходным вином, которое на этот раз захватил с собой Б.П., все стали свидетелями непреднамеренного соревнования Варвары с отцом по части иронической поэзии.
После ужина и разговоров ученый, отсидев за столом положенный срок, как всегда, раскланявшись, собирался покинуть гостеприимный дом, так сказать островок русской словесности в Богом забытом эстонском городке Пярну. В тот момент, когда он скрылся за дверью, мы услышали, как Варвара выдохнула в спину члену-корреспонденту:
 
Борис Петрович Захарченя,
Возьмите со стола печенья.
 
Но Борис Петрович уже был на улице и призыв щедрой Варвары не услышал.
Так печенье и осталось стоять на столе, пока к нему не потянулись сразу четыре хищные, запачканные следами от шариковых ручек, руки - причем каждая пара стремилась обогнать другую. Не успел Б.П.Захарченя дойти до конца улицы Тооминга, как печенье исчезло где-то в потайных закромах Петьки и Пашки.
Через много лет, весной 2005 года, я прочитал сообщение агентства Росбалт о том, что в Петербурге 10 апреля на 77-м году жизни после тяжелой и продолжительной болезни скончался выдающийся российский физик Борис Захарченя.
Об этом Росбалту сообщили в дирекции Физико-технического института им. Иоффе РАН: «Борис Захарченя - основоположник широко известной научной школы по спектроскопии и магнитооптике полупроводников. Его выдающийся вклад в отечественную и мировую науку отмечен присуждением ему Ленинской премии 1966 года за фундаментальные исследования по физике экситонов и Государственной премии 1976 года за исследования по оптической ориентации спинов электронов и ядер в твердых телах, а также Большой золотой медали им. Лебедева РАН.
Долгие годы Борис Захарченя был главным редактором журнала «Физика твердого тела», профессором кафедры оптоэлектроники Санкт-Петербургского государственного электротехнического университета. Награжден орденами «За заслуги перед Отечеством» IV степени, «Знак почета» и медалями».
 
От Кима до Акима
Летом в Пярну отдыхали однокурсник Самойлова по ИФЛИ, Яков Костюковский, один из знаменитых соавторов сценария фильма Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука» и прекрасный детский поэт Яков Аким, которого очень любили маленькие читатели и нежно - Д.С.
Самойлов однажды сочинил: «Яков, пойдем, выпьем коньЯков»
Но конкретно не уточнил, к какому именно Якову это обращение относится. Тем более, что оба Якова редко совпадали вдвоем в Пярну. Поэтому, когда выходил из дому, собираясь навестить того или другого, говорил одно и то же и тому, и другому.
Они оба об этом знали, но делали вид, что не знают, чтобы доставить лишний раз удовольствие Д.С., который тоже знал, что они знают, но, принимая правила игры, делал вид, что не знает, что они знают.
Дом Самойлова располагался на улице Тооминга, в прекрасном тихом и зеленом месте – 10 минут до моря, 15 – до центра. Окна кабинета выходили в сад, за забором стоял дом, комнату в котором каждое лето снимал известный скрипач Виктор Пикайзен. Д.С. отмечал удобное соседство – не надо было ехать в Москву, чтобы наслаждаться классической музыкой, которую он очень любил. Иногда притворно удивлялся, что после концертов, которые музыкант порой давал в городской ратуше, он скромно ужинает кефиром с булочкой и потом сам себе еще играет на ночь на скрипочке.
«Ему, оказывается, все мало!» – умиляясь, восклицал Д.С.
Утверждал, что умный, приятный и милый его сердцу Пикайзен вовсе не Пикайзен, а обыкновенный Айзенпик – откуда у еврея такая странная фамилия!
Напротив, через дорогу, стоял другой обычный, ничем не примечательный деревянный дом, в котором всегда останавливалась другая мировая знаменитость - Давид Ойстрах. О чем свидетельствовала мемориальная доска, на которой это было запечатлено.
Самойлов шутил: «Когда помру, нашу Тооминга переименуют в улицу «Двух Давидов». И после паузы добавлял: «Чтоб никому обидно не было!»
Когда же в Пярну наведывался Юлик Ким, на Тооминга он всегда приходил с гитарой, к которой относился бережно и трепетно, как к любимой женщине. Когда он расчехлял ее, мне думалось, что именно так он раздевает любимую.
Д.С. говорил: «Если хочешь что-то спеть, то спой мне песни лирицкие и худозственные, а палитицких не надо».
Эту классификацию поэтических жанров он услышал на заре своей переводческой деятельности от одного акына. Акын делил все стихи «на палитицкий, лирицкий и худозственные». Молодой Самойлов, начинавший свою профессиональную переводческую деятельность, такой классификацией восхитился и запомнил на всю жизнь. Сюжет этот заслуживает более подробного изложения, но в другой раз. А в этот – Д.С., вторя акыну, повторил Юлику: «Спой худозственные». Потому как «крамольных» песен Кима он не любил. Относил их к разряду «палитицких».
И Юлик медленно раздевал свою гитару, настраивал и начинал петь.
Естественно – «худозственные».
 
Вот такие были времена – если перефразировать известного ныне телеведущего.
 
Фото Виктора Перелыгина
 
1 Александр Давыдов – сын от первого брака Д.С. с одной из первых красавиц Москвы 40-60 годов Ольге (Ляле) Фогельсон, ныне прозаик, издатель, переводчик.
2 Дочь от второго брака Д. Самойлова с Г.И. Медведевой.

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!