Отчим. Натан Перельман

Отчим. Натан Перельман
 
 
 
Книга «Натан Перельман. Беседы у рояля. Воспоминания. Письма», фрагмент из которой мы публикуем, посвящена замечательному пианисту, профессору Петербургской консерватории. Он прожил долгую жизнь, и его многочисленные ученики разбросаны по всему миру. Их воспоминания о любимом Учителе вошли в эту книгу наряду с воспоминаниями самого Натана Ефимовича о его бурном детстве на фронтах Гражданской войны и «Беседами у рояля» – цикл передач под таким названием шел на ленинградском телевидении в течении десяти лет.
Составили книгу ученица Н.Перельмана Фаина Брянская и его падчерица Елена Мовчан. Воспоминания Е.Мовчан – с ее позволения – мы публикуем в журнале, поскольку считаем, что они будут интересны широкому кругу читателей.
 
 
 

 

 
ОТЧИМ
 
Я познакомилась с Натаном Ефимовичем в 1942 году в Ташкенте, куда мы с мамой целый месяц добирались из блокадного Ленинграда. Мне было 5 лет, маме – 32. В Ташкенте жили многие мамины знакомые, и в доме, в котором мы поселились, почти все знали друг друга по мирной жизни. Это был так называемый Дом ученых, в котором одно время жила Анна Ахматова, потом сын Марины Цветаевой Мур и многие другие, оставившие об этом доме свои воспоминания.
Из походов «в гости» в Ташкенте явственно запомнились два: к Корнею Чуковскому и к Ноне. С Корнеем Ивановичем мы с мамой встретились на улице вскоре после приезда. Он и его жена Мария Борисовна дружили с мамиными родителями. Отец мамы Осип Львович Оршер (псевдоним О. Л. д’Ор) был известный до революции и в первые годы после нее писатель-сатирик и журналист, постоянный автор «Сатирикона». Корней Иванович обрадовался встрече, но, наверное, вид у нас с мамой был очень несчастный, потому что первым делом он повел нас в столовую, покормил, а потом уж привел к себе домой – в довольно-таки унылое помещение, темное и тесное.
Совсем по-другому проходило «гостевание» у Ноны – Натана Ефимовича. К тому времени мы с мамой уже отошли от блокадно-дорожных мук и повеселели – в молодости и в детстве плохое забывается быстро. И квартира Натана Ефимовича запомнилась мне праздничной и красивой. В комнате на полу и на диване лежали ковры, а посередине стояло пианино (а может быть, и рояль).
Мама и Натан Ефимович были давно знакомы. Она дружила с его сестрой Миррой, своей ровесницей. Мирра Ефимовна позже рассказывала мне, как приходила домой к Наде, моей маме, как разговаривала о политике и литературе с моим дедушкой и лечила зубы у бабушки – стоматолога. Мама тоже бывала в перельмановском доме и не раз видела там Нону, который был старше сестры на 5 лет и относился к собиравшимся у нее девчонкам без всякого интереса: в подростковом и юношеском возрасте это большая разница…
В гостях у Натана Ефимовича мы с мамой бывали не раз, но один «визит» запомнился в подробностях. В тот день с нами пришла моя младшая подружка Люля Калаушина, с семейством которой мы жили в одной комнате, разделенной простыней. Натан Ефимович обожал детей, и такие посещения были ему в удовольствие. Он сел за пианино и предложил нам с Люлей что-нибудь спеть и потанцевать. И мы дружно запели песенку, которую только что разучивали в детском саду:
Хвостом акула крутит, морскую воду мутит
и хочет поживиться она добром.
Хорошие гостинцы готовят ей эсминцы:
для завтрака спуститься пожалуйте на дно.
И припев: Краснофлотцы, недаром песня льется… И т.д.
Мы пели, пританцовывая, при этом пухленькая Люлька очень забавно крутила «хвостом».
Надо было видеть, что творилось с Натаном Ефимовичем. Он аккомпанировал нам и хохотал так, что было совершенно непонятно, каким образом его пальцы попадают на нужную клавишу.
Вот таким – веселым и легким – запомнился он мне тогда, в Ташкенте. И еще – очень красивым: белокурый принц, который полюбил мою маму – златокудрую принцессу. Что полюбил – воспринималось на каком-то интуитивном уровне, в подсознании девочки, которой много читали, – отсюда и сказочные принцы с принцессами.
Потом мы вернулись в Ленинград, мама вышла замуж за Нону и переехала к нему. 1 октября 1946 года родился Даниил – Дася, очень слабенький, перенесший родовую травму. Помню его крошечного, бледненького – этакий тонкий стебелек, выросший без солнечного света. Маме скоро исполнится 36 лет, Натану Ефимовичу уже 40. Время было тяжелое – полуголодное. Бытовую неустроенность тех лет нам теперь трудно себе представить. Меня увез в Берлин мой папа – А.Л. Дымшиц, служивший в отделе пропаганды советской военной администрации и занимавшийся восстановлением разрушенной фашизмом и войной немецкой культуры.
В дом на улицу Чайковского я приехала летом 1948 года и прожила в нем ровно 11 лет – до лета 1959-го. Это были годы отрочества и юности – очень важные для развития личности.
Самым прекрасным в моей жизни на Чайковской была полная свобода. Меня никто не воспитывал. Мама целые дни проводила на работе. Историк по профессии, с прекрасным университетским образованием (в начале 30-х в университетах еще преподавали профессора старой, дореволюционной школы), она в годы космополитизма не могла найти работу по специальности и работала редактором в научных издательствах. Натан Ефимович, казалось, совсем не замечал меня. Заниматься музыкой я решительно отказалась, чтобы ничто не мешало мне целыми днями читать книжки и общаться с подружками. Девчонки постоянно толпились в нашей квартире, и уже задним числом я удивилась толерантности Натана Ефимовича. Он никогда не возражал против этих толп в его доме. Заглядывал в мою комнату, указывал перстом (именно перстом) на очередную гостью и вопрошал: «Кто это?» Этот сакраментальный вопрос он задавал и при виде моей главной подруги, которая бывала у нас почти каждый день. «Кто это?» – и лукавая улыбка свидетельствовала о том, что он прекрасно знает – кто. «Таня». – «Какая? Шкафная?» Каким-то образом до него дошли сведения о том, что мы с Таней в ее квартире с высоченными потолками прыгали со шкафа. Это наше интеллектуальное занятие прочно прикрепило к Тане эпитет «шкафная».
Терпимость Натана Ефимовича приводила к ощущению у меня полной вседозволенности. Дошло до того, что ко мне приходили играть в пинг-понг: квартира большая, места много. Обеденный стол раздвигался, к нему прикреплялась сетка, и начиналась игра с азартными криками и полетом пластмассового шарика под потолок. Натан Ефимович наблюдал за этим с олимпийским спокойствием. Больше того, в мои дни рождения вся моя компания допускалась в святая святых – его кабинет. А сам хозяин еще и приветствовал бравурными маршами столь важных гостей. Об этом мне напомнила Ира Цимбал, рассказавшая, как в первый раз она пришла в наш дом на день моего рождения в 1951 году (важным гостям было 13-14 лет): «Помню, как зашла в вашу парадную, какими сказочными увиделись мне и камин, и ниши для статуй, и окна в пролетах, и изразцы… В ответ на звонок раздалась музыка, которая, как мне показалось, звучала особенно мажорно. Потом появился Маэстро в бабочке, но без фрака…» Нам разрешалось даже танцевать в его кабинете под патефон. Хозяин же в это время сидел «со взрослыми» в столовой за пиршественным столом и наслаждался пирожными и тортами, которые испекала моя бабушка, великая искусница в этом деле. В один из таких дней, когда кто-то из юношей принес дополнительное спиртное и градус общения поднялся выше нормы, в кабинет робко, как-то бочком вошел Натан Ефимович, молча подошел к столику-конторке красного дерева, быстрым движением снял с него дирижерскую палочку слоновой кости и три маленьких стеклянных портретика – Баха, Моцарта и Бетховена – и так же тихо вышел. Ни замечания, ни вполне уместного в данном случае требования убираться вон.
Конечно, всем друзьям и подружкам раздавались прозвища. Таня Калецкая, выйдя замуж за драматурга Александра Гельмана, сразу превратилась в «Мадам Шекспир». Студенческая подруга Дина, учившаяся параллельно с филфаком еще и на дирижерско-хоровом и общавшаяся с Натаном Ефимовичем «на профессиональном уровне», поведала ему о своей влюбленности в преподавателя Эйгенсона. «Я хочу быть его женой», – решительно заявила она. На что Натан Ефимович ответил, что Николай Семенович, к сожалению, женат. Дина в смятении воскликнула: «Ну тогда его вдовой!» (что уж она имела в виду?) – и немедленно стала «Вдовой Эйгенсона», что потом мешало ей приходить к нам в дом с мужем-физиком, чтобы не разрушать статус «вдовы».
Свободное воспитание распространялось и на Дасю. Тут свобода была совершенно безграничной. Натан Ефимович, так поздно родивший первенца, обожал его. Ходил по квартире с ним маленьким на руках и напевал: «Миленький, хорошенький, славненький, любименький. Папа любит куколку…» «Куколка» была ужасно вредной и отчаянно хулиганила, зная, что никаких замечаний и тем более наказаний за его безобразия не последует. Учеба в школе была сплошной мукой. По всем предметам (кроме гуманитарных, по которым Дася был едва ли не лучшим в классе) нанимались репетиторы. Однажды Натан Ефимович привел скромного эстонского юношу – студента физкультурного института и сказал: «Я взял его Дасе учителем фехтования и назначил секретарем моей домашней профсоюзной организации». Я, тогда уже студентка педагогического института, пыталась бороться с «воспитательной системой» Перельмана. «Зачем вы балуете Дасю?» Ответ был непререкаемый: «Ему предстоит тяжелая жизнь: профком, портком (именно «порт»), пусть хоть детство у него будет счастливым». Ни «порткома», ни профкома Дася не узнал. Натан Ефимович дал ему возможность прожить всю жизнь под своим крылом, как в счастливом детстве. Поэтому жить после его ухода Дася не смог. Но кто может точно сказать, что правильно, а что неправильно? Дася не дожил до шестидесяти лет, но жизнь его была в сущности счастливой: с любимым и любящим отцом, в окружении интересных людей, с возможностью заниматься только своим делом: его сказки для детей и рассказы о художниках прекрасны, и две книги – «Поющие булочки» и «Цари земные» – стали замечательным итогом его жизни.
Дух свободы и юмора в нашем доме привлекал всех. Когда я уезжала по распределению в Армению, мои многочисленные друзья говорили: «Как же мы будем без Чайковской?» Но без Чайковской они не остались. Довольно скоро я перебралась из Армении в Москву и стала часто приезжать, и все друзья снова собирались у нас, и Натана Ефимовича это всегда радовало.
Вспоминая одиннадцать лет, прожитые на Чайковской, я думаю, что же мне все-таки дала «воспитательная-антивоспитательная система Перельмана». Конечно, прежде всего в этом доме я получила музыкальное воспитание. Не захотев получить музыкальное образование, я тем не менее не могла не проникнуться духом музыки, царившим в доме. Я часто болела и, пропуская уроки, каждый день слышала, как Натан Ефимович готовится к концертам, как он разучивает музыкальные произведения. До мельчайших подробностей помню лето в Зеленогорске, может быть, 50-го или 51-го года. Мы живем на даче с застекленной цветными стеклами большой верандой. Там стоит пианино, и Натан Ефимович каждый день играет прокофьевский «Вальс Наташи». Я в соседней комнате читаю «Обрыв» Гончарова. Теплое, солнечное лето, полное погружение в книгу и музыка, льющаяся и проникающая в эту не толстовскую, а гончаровскую историю любви. Очень долго потом «Вальс Наташи» не отрывался в моем сознании от Верочки, чтобы вернуться по адресу.
Концерты Натана Ефимовича я не любила: много суеты, в фойе полно знакомых, все дергают маму; я, с вечным бронхитом, с первых же тактов начинаю давиться кашлем; Дасинька, похожий на маленького лорда Фаунтлероя – в локонах и с огромным бантом, – давится от смеха. Бедная мама, сидящая между нами, смущается, не знает, что с нами делать. Наконец, дождавшись окончания первой пьесы, я выскакиваю в фойе и уже там жду окончания концерта.
Повзрослев, я стала часто ходить в Филармонию. У мамы всегда были билеты на все концерты. Она знала, что Натан Ефимович никогда нигде не попросит билет даже на самый важный для него концерт. По-моему, именно про него сказано у Булгакова: «Ничего не просите. Сами придут и все дадут». Все приносила мама. Билеты покупала у распространителей с так называемой «нагрузкой», то есть на те концерты, на которые не набирался зал. Если какой-нибудь из предстоящих концертов интересовал Натана Ефимовича, они шли в Филармонию вдвоем. Тогда мама надевала «выходное» платье: темно-зеленое, строгого покроя – прямое, с продольной застроченной складкой спереди и с пояском из той же плотной шерстяной материи, что и само платье. Украшений она не носила – их просто не было, но у меня хранится кулон, который дополнял это ее платье: на цепочке из простого желтого металла оправленный в тот же металл крупный ромб зеленого стекла, искусно ограненный. Если Нона не шел на концерт, мама звала меня или кого-то из своих приятельниц. Могла пойти и одна: она чувствовала себя легко и свободно в этом прекрасном зале Дворянского собрания, в ярком свете люстр, во власти музыки.
В виде такой нагрузки она однажды взяла билеты на никому не известного пианиста из Канады Глена Гульда. Уговорила меня пойти, хотя мне совсем не хотелось слушать целый вечер Баха. Этот концерт стал, может быть, самым сильным потрясением в моей жизни. Когда мы вернулись, Натан Ефимович спросил о наших впечатлениях, и тут я, захлебываясь от восторга, стала что-то говорить. К этому времени он уже знал мнение своих коллег и впервые посмотрел на меня с некоторым интересом. Больше того, именно в связи с Гульдом я в первый раз услышала из его уст применительно к себе слово «дочка». Узнав, что Гульд будет выступать в консерватории, я стала умолять Натана Ефимовича провести меня, на что он совершенно справедливо отвечал, что я ничего не пойму. Но я была в эйфории и грозила только что не самоубийством, и наконец он сказал: «Хорошо, иди. На контроле будут мои студенты, скажешь, что ты моя дочка». Это было очень серьезное признание.
После этого он иногда интересовался моим мнением. Когда я восторженно говорила о Рихтере, которого Натан Ефимович почему-то недолюбливал, он вдруг сказал: «Возьми два билета на его концерт на хоры, пойдем с тобой». Он явно не хотел, чтобы его видели, и мы сразу поднялись наверх. К стыду своему, не помню программу концерта, но очень хорошо помню, где мы сидели – справа от входных дверей, посередине, и помню внимательное, сосредоточенное выражение его лица. Концерт был не очень удачный. У Рихтера, как у каждого яркого артиста, бывали и неудачи. По дороге домой Натан Ефимович не сказал о концерте ни одного слова.
Мне посчастливилось еще два раза ходить с ним на концерты. В разных компаниях мы с ним бывали в Филармонии довольно часто: с Дасей, с Леней и Наташей Гаккелями, с моими подругами. А вот вдвоем – наперечет. В один из моих приездов Натан Ефимович пригласил меня на концерт Алексея Любимова в Малый зал Филармонии. По дороге рассказывал мне о нем. Ему нравился этот пианист, а для меня было главным, что я иду на концерт с ним: вот сейчас мы вместе войдем в фойе, в зал, сядем в кресла, и я буду наблюдать, как он слушает музыку… Третий концерт, на котором мне довелось быть с Натаном Ефимовичем вдвоем, был особенный. В Капелле его ученик Олег Малов со своими учениками играл сверхсовременные произведения Джорджа Крамба. Мы вошли в зал и увидели на сцене что-то очень странное. Натан Ефимович ликовал: «Совершенно не знаю, что это за инструменты». И действительно, они больше напоминали деревенскую домашнюю утварь или сельскохозяйственный инвентарь. Однако, приведенные в движение, они давали необыкновенный эффект некоего магического действа. Мне показалось, что Натан Ефимович доволен своим учеником и его учениками. Я написала об этом концерте в очерке про Натана Ефимовича в «Общую газету», где тогда работала. Между прочим, Натан Ефимович всегда обсуждал со мной выбор места работы. «Общую газету» он одобрил, сказал: «Егор мне нравится». Егору Яковлеву Натан Перельман тоже понравился. Особенно за то, что на наше нытье и разговоры о тяготах жизни (а это было начало 90-х, когда и в самом деле было нелегко) он отвечал: «Чепуха. Всё хорошо – мороженое есть».
Не могу не вспомнить здесь о двух московских концертах Натана Ефимовича в 1990 году в Малом зале консерватории. В Москве Натан Ефимович с Дасей в последние годы останавливались у меня. Увы, пианино у нас не было, но был синтезатор и много всяких специфических музыкальных инструментов, на которых играла рок-группа моего сына. И вот смотрю: Натан Ефимович садится за синтезатор и начинает играть свою программу. Репетирует. Концерты – оба – прошли феерически. Когда я пришла в кассу купить билеты для друзей, кассирша, совершенно потрясенная, сказала: все билеты распроданы, у нас очередь, такого давно не было. И добавила: а ведь ему 83 года!
Зал был полон. В антракте я увидела Ромочку – Романа Михайловича Лебедева, одного из любимых учеников Натана Ефимовича. Он прилетел на один день – специально на этот концерт. После концерта мы все вместе – с ним и его другом Володей Короткиным, – буквально засыпанные цветами, поехали ко мне. Накануне праздновался мой день рождения, и дома было много угощений. За столом я немедленно «продала» Натана Ефимовича, рассказав, что он репетировал на синтезаторе. Рома стал шутить и насмешничать, а Натан Ефимович очень серьезно ответил, что на синтезаторе играть очень удобно, так как на нем сама собой возникает протяженность звука, чего на рояле приходится добиваться с помощью педали. Сидели мы долго, Натан Ефимович был доволен, возбужден и совсем не собирался идти спать.
Он вообще обожал застолья. Едва я переступала порог, приехав из Москвы, как он уже спрашивал: «А бал-маскарад будет? – и, не дожидаясь ответа: – Когда? А кого мы пригласим?» Бал-маскарад означал большое застолье с изысканной сервировкой: Натан Ефимович лично следил за тем, чтобы была выставлена самая красивая посуда. Постоянными гостями были Леня и Наташа Гаккели, моя подруга Таня Ходак (которая со временем, к ее радости, потеряла свое прозвище Шкафная), одна или с дочкой Аней, талантливым врачом, лечившей Натана Ефимовича до последних дней, и внуком Шуриком, игравшим Натану Ефимовичу на маленькой скрипочке, Дасины друзья Боря Аксельрод с женой Надей Таршис, а иногда и с сыном Левушкой. Это был «основной список», а к нему присоединялись те, кто в это время был в Ленинграде (например, Рома Лебедев, уже уехавший в Америку, но периодически появлявшийся тут) и кто был свободен в этот «маскарадный» вечер. Иногда приходил племянник Натана Ефимовича Женя Горелов с женой, часто – мои подруги: Дина Кицис (как правило, одна, потому как – «вдова», но иногда и с мужем) и Ира Цимбал, с которой Натан Ефимович подолгу беседовал у себя в кабинете о любимой Швеции, где Ира преподавала в стокгольмском университете и одно время даже жила при Музее-квартире Стриндберга. Приходила как-то жена Вадима Пальмова Юля с сыном Игорем. Однажды на старый Новый год приехал из Москвы Андрей Хитрук. В общем, народу собиралось довольно много. Я что-то испекала и запекала, гости приносили «что-нибудь вкусненькое» и, конечно, мороженое. Таня торжественно вносила на деревянной доске накрытый полотенцами свой знаменитый капустный пирог. Она выходила с ним из своего дома напротив, переходила дорогу, поднималась на наш четвертый этаж, и он, еще горячий, водружался на стол. И начиналось пиршество. Натан Ефимович радовался, как дитя. Мне кажется, что ему нравился сам вид изысканно накрытого для гостей стола, уставленного красивыми и вкусными яствами. Он был гурманом, но ел совсем мало. Главным для него была театральность происходящего – недаром ведь «бал-маскарад»!
И конечно, особое удовольствие доставляли ему детские праздники. Его любовь к детям была какой-то особенно трепетной. Помню, как однажды мы с ним шли по проспекту Чернышевского, а перед нами группа детсадовских ребятишек в сопровождении двух воспитательниц переходила дорогу. Машины остановились, но Натан Ефимович «на всякий случай», чтобы надежно перегородить им дорогу, встал перед ними и каким-то трогательно-нежным жестом провожал каждую переходившую дорогу пару детишек, державшихся за руки.
Когда я приехала на Чайковскую с трехмесячным сыном Богданом, Натан Ефимович был в полном восторге. Забегал к нам в комнату со словами: «Дай мне его, я положу его на живот вместо грелки». Через час приходил, держа перед собой на вытянутых руках: «Забирай, твоя грелка протекла». Мы часто приезжали к дiду Ноне. Богдан говорил по-украински – так хотел его папа, украинский поэт Павло Мовчан, к которому Натан Ефимович относился с большой симпатией и интересом. Дiду Ноне нравилось, что Ребенок (так Богдан назывался и тогда, когда у него родился собственный ребенок) говорит по-украински и при этом писклявым голосом. «У него будет низкий голос», – успокаивал меня, когда я сокрушалась, что ребенок так пищит. На время наших приездов в доме был отработан некий утренний ритуал. «Надень на него кафтан!» – раздавался приказ. Я наряжала Богдана в называвшуюся кафтаном безрукавку, очень элегантную, и они вдвоем чинно, держась за руки, отправлялись в кабинет и там увлеченно играли «Чижика-Пыжика». По-моему, на двух роялях. Я приставала к Натану Ефимовичу: надо учить ребенка музыке. Он отвечал, что музыке следует учить ребенка, только если у него есть «моцартианский комплекс». Что это, спрашивала я. Это когда ребенок, услышав где-то музыку, замирает и слушает, забыв обо всем окружающем.
Для детей на Чайковской устраивались праздники с угощением. На Дасины дни рождения мама создавала из бумаги и лоскутов материи костюмы для маленьких гостей, и разыгрывались сценки, которые она же сочиняла. Натан Ефимович принимал в этих представлениях активное участие: создавал «музыкальный фон», аккомпанировал «сольным выступлениям». Ну и, конечно, ел сладости наравне с главными героями праздника. А однажды, когда приехали мы с пятилетним Богданом, праздник устроили и для него. Были приглашены две очаровательные дамы: Сашенька Гаккель и Наташенька Лебедева с родителями. Сашенька, ровесница Богдана, казалась Натану Ефимовичу серьезной особой, и он величал ее исключительно Александрой Леонидовной, а Наташенька была меньше всех – ей не было и четырех – и поначалу сильно робела. Натан Ефимович посидел с детишками за столом, угостил мороженым, позвал к себе в кабинет, чтобы они потанцевали, кажется, исполнил с Богданом коронного «Чижика-Пыжика», после чего отправил развлекаться самостоятельно. Как только окончилась «торжественная часть», дети так разбушевались, что через некоторое время Натан Ефимович в ужасе выскочил из кабинета с криком: «Надя, пора вязать!» Эта фраза стала нашим лозунгом на всех детских праздниках.
Естественно, дiд Нона был обожаем, и повзрослевший Богдан привозил в его дом друзей и любимых девушек – похвастаться своим необыкновенным дедушкой и показать эту необычную квартиру. Натан Ефимович все с тем же поразительным смирением терпел эти набеги и пускал мальчиков ночевать, а девушки в основном были приличные, останавливались в другом месте и только приходили в гости. Однажды Богдан приехал со своим одноклассником на какой-то крутой рок-концерт. Вскоре после их ухода Натан Ефимович зачем-то вышел на площадку и увидел, что мальчики переодеваются, разложив на подоконнике свои вещи. Меняют более ли менее приличные штаны и рубашки на что-то совершенно немыслимое. «На Ребенке, – рассказывал он мне потом, – эти лохмотья выглядели даже красиво, но на Антоне… Он пойдет по другому пути, и очень далеко».
И все угадал. Он вообще очень точно чувствовал людей.
Я говорю здесь о Натане Ефимовиче, каким знала его в быту, но большую часть своей жизни он проводил в своем кабинете за закрытой дверью, из-за которой лились звуки музыки. И эту часть его жизни я не знала. И только позднее поняла, что это была главная часть его жизни – в общем-то вся его жизнь.
Однажды вечером, когда мы с Натаном Ефимовичем были одни дома (Дасинька куда-то ушел), он вышел из кабинета со словами: «Хочешь послушать, как я болтаю? Сейчас будет моя беседа по телевизору». В Москве «Беседы» не транслировались, и я не слышала ни одной, только знала, что они пользуются огромным успехом у ленинградцев и что Натан Ефимович теперь, «как Софи Лорен». Он включил телевизор и сел напротив меня так, что я легко могла наблюдать за выражением его лица. Пока на экране он рассказывал, на лице играла лукавая улыбка. «Ну, как я болтаю!» – то и дело восклицал он, как бы желая получить ответ на вопрос, а на самом деле весьма довольный собой. Я отвечала, что здорово, прекрасно, отлично. Он удовлетворенно улыбался. Но вот он на экране поворачивался к роялю и начинал играть. Выражение лица Натана Ефимовича, сидящего передо мной, мгновенно менялось, становилось серьезным, сосредоточенным, и пальцы играли на столе ту музыку, которая лилась с экрана. И никаких вопросов, никакого ерничания.
У нас во время моих приездов сложилась такая традиция. После завтрака Натан Ефимович уходил в свой кабинет, а мы с Дасей быстро хватались за сигареты: утренняя сигарета с кофе – самая сладкая. Пока он шел по коридору, входил в кабинет, подходил к окну, что-то поправлял на столике, на диване, пока открывал рояль, я успевала сделать 3-4 лихорадочные затяжки. Но вот раздавались первые звуки гаммы, я бросала сигарету, бежала в кабинет и молча становилась перед ним у рояля. Он делал вид, что меня не видит, и продолжал играть гаммы, потом вскидывал глаза и без всякого перерыва переходил к «Музыкальному моменту», или «К Элизе», или вальсу Шопена. Это было прекрасно, я просила «на бис», он охотно играл еще 2-3 вещи – иногда «по заявкам», потом говорил: «Убирайся!» – и я уходила докуривать сигарету и болтать с Дасей. Приезжала я довольно часто, особенно в последние годы, поэтому традиция эта прочно закрепилась. Когда я уезжала домой, утренний концерт происходил по телефону каждую субботу: я звонила в то время, когда, как мне было известно, он садился за рояль, Дася поднимал трубку в кабинете и подносил ее к роялю. Я ждала этого момента, Натан Ефимович тоже ждал.
Когда он заболел, было не до концертов. Я приехала и тогда увидела, как любят его ученики и какой великой силой могут обладать любовь и преданность. Каждое утро, как обычно, звонили Олег Малов и Леня Гаккель, потом ученики из-за границы. Когда Натан Ефимович чувствовал себя получше, Олег, заведовавший кафедрой фортепиано, рассказывал ему обо всех новостях, чтобы поддерживать в нем интерес, и делал все, чтобы Натан Ефимович числился в консерватории и получал хоть какую-то материальную поддержку. Леня приходил в самые тяжкие минуты, всегда был готов помочь, а однажды даже отправил нас с Дасей на концерт Элисо Вирсаладзе, сказав, что сумеет разогреть ужин и покормить Натана Ефимовича. Мы, конечно, не могли сидеть спокойно и ушли со второго отделения, но Натан Ефимович был накормлен и спокоен: рядом с ним был один из его сыновей. «Зарубежные» ученики во главе с Фаиной Брянской собирали и всеми возможными и невозможными способами передавали деньги, зная непростое материальное положение профессора. Никогда не забуду, как вбегал с полной сумкой фруктов и каких-то немыслимых желе и кремов Вадик Пальмов, как он шепотом кричал: «Нет-нет-нет!» Это «нет» он говорил смерти, на грани которой был Натан Ефимович. Любовь вытащила тогда его и продлила ему жизнь на четыре года. Но ведь такую любовь надо заслужить…
И он снова играл мне по телефону «Музыкальный момент», а когда я приезжала, то, бывало, добавлял к нему и что-нибудь еще.
Трудно остановить поток воспоминаний, ведь вся жизнь прошла если не рядом, то очень-очень близко и не сказано еще так много. Всплывают в памяти и не дают отбросить себя какие-то замечательные детали, какие-то особенные черты характера и поведения. К примеру, эстетизм и даже дендизм.
Все помнят, как элегантен был Натан Ефимович. Но ведь он и к окружающим предъявлял серьезные требования касательно их внешнего вида. Я никогда не могла уйти на концерт, в театр и даже в гости, не зайдя предварительно в его кабинет и не получив «добро». Иногда он говорил: «Нет, в таком виде ты с моим сыном не пойдешь». На «бале-маскараде» я не смела быть в тапочках, даже самых красивых, – только туфли, и лучше на каблуках. Дася тоже должен был соответствовать представлению папы об элегантности. И сейчас, когда я хожу в Филармонию без него, я неизменно вижу его рядом, гладко выбритого, причесанного, в голубовато-сером пиджаке.
Так же требовательно, как к внешнему виду, он относился к речи. Не выносил неграмотности и засорения языка иностранными и жаргонными словами. Кому-то из моих друзей сказал по телефону: «Она пошла в публичку – так, кажется, у вас называется библиотека». Сказал с такой брезгливостью, что в следующий раз задумаешься, прежде чем произнести это слово. А уж выражение «в районе» для определения времени высмеял так, что навсегда вышиб его из моего лексикона. Зато подарил несколько прелестных определений. Как-то я сварила очень вкусный овощной суп, украсив его зеленью. Натан Ефимович попробовал и сказал: это не суп, это симфония. И этот простенький суп носит теперь величественное название – суп-симфония, и каждый раз я объясняю происхождение такого названия. Мои приезды в Ленинград зависели не только от работы и семейных обстоятельств, но и от того, найду ли я кого-то, кто останется с любимой кошкой. И вот однажды я поручила ее приехавшей ко мне из Лондона англичанке-переводчице, а сама сорвалась на неделю в Питер. Натан Ефимович с трудом дождался первого телефонного звонка. «Олег, – радостно воскликнул он, – Ляля приехала. И знаете, она теперь выписывает своей кошке гувернантку из Лондона». С тех пор все, кто остаются с моей кошкой, носят почетное звание гувернеров и гувернанток.
Много историй, и забавных случаев, и более серьезных сюжетов, связанных с домом на улице Чайковского и его удивительным хозяином, могла бы я рассказать. Но расскажу только одну.
Архив Натана Перельмана находится в Петербурге в Институте искусствознания. В нем не слишком много единиц хранения: фотографии, несколько писем и открыток, автобиография – формальная, написанная, по-видимому, для получения звания профессора, и несколько тетрадей, где в основном он записывал свои афоризмы. И вот в одной из этих тетрадей, после афоризмов, в конце крупными буквами написано слово «Мессинг» и подчеркнуто. И поскольку Натан Ефимович не записал историю своего знакомства с Мессингом, хотя, по-видимому, собирался это сделать, раз уж наметил, и поскольку о ней не упомянул никто из учеников, – я передам ее так, как рассказывал он мне. А поскольку она меня тогда потрясла (и Дасю тоже), думаю, что передам ее максимально близко к его рассказу.
Одна из многочисленных поездок Натана Ефимовича по стране должна была на этот раз продолжиться в Монгольской Народной республике. Однако группа артистов, с которой он туда направлялся, застряла в каком-то сибирском городе, где уже прошли их выступления, и теперь все ждали разрешения на дальнейшее продвижение. В группе были грузинская певица, имени которой Натан Ефимович не назвал, и ее аккомпаниатор – значительно ее моложе, с которым у певицы был роман. В город приехал с выступлениями Вольф Мессинг и зашел по-соседски в номер Натана Ефимовича, зашел познакомиться и провести время. В номере как раз сидела эта пара. Мессинг вошел, представился и сразу начал предсказывать. Не надейтесь, сказал он, что вы поедете в Монголию, вас туда не выпустят. Это сообщение не взволновало Натана Ефимовича. А вот следующее вызвало бурю. «Ваш роман, – обратился Мессинг к певице, – не будет иметь продолжения. Скоро он вас бросит». И тут Натан Ефимович взорвался: «Как вы смеете вмешиваться в личную жизнь людей? Если вашим зрителям это нравится, можете рассказывать им про их будущее. Здесь вас никто об этом не просил». Не знаю, указал ли он великому Мессингу на дверь, но тот ушел, заперся в своем номере, никуда не выходил и самое ужасное – не мог выступать. После отмены очередного выступления к Натану Ефимовичу подошла его ассистент и сказала, что Вольф Григорьевич просит простить его бестактность. Натан Ефимович ответил, что это как-то странно: обидел людей он, а просит прощения через нее, притом почему-то у него. Пусть придет и извинится перед всеми. И Мессинг пришел, и конец у этой истории был вполне радужный. Великий прорицатель провел все назначенные ему выступления в этом городе, Натан Ефимович, конечно, в Монголию не уехал – не пустили, а с Вольфом Мессингом они подружились, и когда Мессинг приезжал в Ленинград, встречались, а иногда провидец даже приходил к профессору на экзамен в консерваторию и предсказывал будущее экзаменующихся (конечно, не им самим, а их учителю).
В этой истории меня поразили два обстоятельства. Первое – это, конечно, сила, гипнотическая сила Натана Ефимовича, которая могла разрушить мощное поле такого великого мага. А второе – это рыцарство, благородство, заставившее его броситься на защиту чести. Вот еще и таким был Натан Перельман.
Приезжая в родной город и останавливаясь у Тани в доме напротив моего дома, я смотрю на два крайних овальных окна на последнем этаже – и вижу в них Натана Ефимовича за роялем, потом иду во двор и смотрю на мамино окно – и вижу ее, свернувшуюся калачиком на диване и читающую книжку. Дасиного окна я не вижу, потому что оно выходит в «маленький дворик» – двор-колодец, а его можно увидеть только с лестниц парадного и черного хода, которые теперь запираются, а кодов я не знаю. Но это и не обязательно – образы наших родных и любимых всегда с нами.
 
 
 

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская