Визит в Прагу

Визит в Прагу
Прага.
Конец марта 1986 года.
Юрий Иванович Еремин, режиссер драматического театра, Николай Иосифович Эльяш, критик, историк балета, и я, директор Центральной научной библиотеки тогда еще Всероссийского театрального общества находимся в командировке. Еремин каждый день отправляется в театр, где проводит занятия и беседы с чешскими артистами. Эльяш – читать лекции об истории балета, о современных балетных спектаклях. А я, ваш покорный слуга, на встречи в поисках архивов русской эмиграции.
Сегодня у меня встреча с Екатериной Александровной Максимович, дочерью известного историка, ученика В.О. Ключевского Александра Александровича Кизеветтера.
В доме, где должна произойти наша встреча в свое время жили философ, музыковед и литературовед Иван Иванович Лапшин, историк и искусствовед Николай Львович Окунев, писатель и философ Константин Александрович Чхеидзе, экономист и общественно-политический деятель Петр Богданович Струве, эсер и председатель Учредительного собрания Виктор Михайлович Чернов и другие. Этот дом в Дейвицах, районе Праги, был известен в среде русской эмиграции, как дом «У трех жуликов». При строительстве этого дома были допущены финансовые нарушения, что и привело к судебному разбирательству.
И вот, я в этом знаменитом доме, что по улице Югославских партизан, номер 17. Меня встречает пожилая женщина. Седая, с короткой стрижкой, полная, в очках. У нее очень добрый взгляд и настоящее московское произношение, так хорошо знакомое по разговору артистов Малого театра. Меня уже ждали: готова гречневая каша, чай…
Вы и профессор Петр Андреевич Зайончковский были первыми людьми из Москвы, которые проявили горячий интерес к работе моего отца, – с этих слов Екатерины Александровны и начался наш разговор.
Отец был мыслитель в полном значении этого слова, личностью, имеющей не только свою мировоззренческую концепцию истории и истории культуры. Могу сказать, – продолжала Екатерина Александровна, – только то, что знаю доподлинно. Он не изменял своих взглядов на исторические события в России до самой своей смерти. А также то, что если бы нас не выслали в 1922 году в эмиграцию, то наша семья оставалась бы жить и умереть в пределах России.
Но прежде чем продолжить рассказ, несколько слов об Александре Александровиче Кизеветтере.
Александр Александрович родился 10 мая (по старому стилю) 1866 года в Петербурге. Его отец Александр Иванович служил заведующим архивом Главного штаба. Прадед со стороны отца был кузнецом в Зондергаузене (Тюрингия). Дед был музыкантом. Переселившись в Россию, дед дал начало русской ветви своей фамилии. Мать Кизеветтера, Александра Николаевна, происходила из рода Турчаниновых и была внучкой известного церковного композитора протоиерея П.И. Турчанинова, а ее отец преподавал историю в гимназиях и училищах и был заметным деятелем Ведомства учреждений императрицы Марии.
В 1868 году семья Кизеветтеров переехала в Оренбург (Александр Иванович получил назначение на должность представителя Военного ведомства при генерал-губернаторе). Окончив оренбургскую гимназию, Кизеветтер в 1884 году поступил на историко-филологический факультет Московского университета, и, конечно же, он, впрочем, как и абсолютное большинство студентов, не мог оказаться вне сферы интеллектуального, духовного и душевного влияния знаменитого историка В.О. Ключевского и стал его верным учеником.
И еще в университетские годы Кизеветтер, по его собственному признанию, «предавался театральному запою» – наслаждался игрой М.Н. Ермоловой, Г.Н. Федотовой, А.П. Ленского, А.И. Южина, Садовских. Но основным местом его времяпрепровождения был читальный зал Румянцевской библиотеки.
По окончании в 1889 году курса обучения Кизеветтер оставлен при университете для подготовки к защите степени магистра по кафедре русской истории.
Он преподавал историю в гимназиях, географию и историю в Лазаревском институте восточных языков, литературу в Московском университете, читал лекции на педагогических курсах, которые заменили закрытые в 1905 году Высшие женские курсы В.И. Герье, в Обществе воспитательниц и учительниц…
В 1903 году Кизеветтер издает книгу «Посадская община в России XVIII столетия», этот серьезный труд сразу же поставил Кизеветтера в ряд крупных историков России. Эта работа была представлена к защите в качестве диссертации на степень магистра русской истории. Защита состоялась в Московском университете в декабре 1903 года. Оппонентами были историки В.О. Ключевский и М.К. Любавский.
Помимо научной деятельности Кизеветтер принимал активное участие в работе Московского комитета грамотности, где руководил Исторической комиссией. Кроме того, Кизеветтер работал в Комиссии по организации домашнего чтения при учебном отделе Общества распространения технических знаний. Много сил вкладывал Александр Александрович и в дело создания лекционного бюро при комиссии (он был его председателем). А еще он посещал «Среды» Н.Д. Телешова, где встречался с Ф. Шаляпиным, А. Чеховым, М. Горьким, И. Буниным, Л. Андреевым.
Поднимающаяся в России волна политического движения захлестнула и Кизеветтера. В 1905-1908 годах политическая деятельность Кизеветтера была особенно активной. В октябре 1905 года он присутствовал на собраниях учредительного съезда Конституционно-демократической партии, а в январе следующего года на II съезде партии Кизеветтер был избран членом ее Центрального комитета и оставался им вплоть до ликвидации партии.
После роспуска 2-й Государственной думы А.А. Кизеветтер несколько отошел от политики, вернувшись к научной и литературной работе.
В 1909 году издается его научный труд «Городовое положение Екатерины II: Опыт исторического комментария», который был представлен к защите на докторскую степень (30 мая 1909 года Кизеветтеру присуждена степень доктора русской истории). Он продолжает преподавать: в Московском университете, в Московском городском народном университете им. А.Л. Шанявского, на московских Высших женских курсах.
В 1911 году Кизеветтер вместе с К.А. Тимирязевым, П.Н. Лебедевым, Н.Д. Зелинским, С.А. Чаплыгиным, В.И. Вернадским, В.П. Сербским и др. (всего около ста человек) оставили университет в знак протеста против упразднения автономии высшей школы.
Тем временем появляются новые научные труды Кизеветтера: «Исторические очерки» (1912), «Исторические отклики» (1915). В 1915 году выходит книга «Гильдия московского купечества».
Но пришел февраль 1917 года, и рухнул государственный строй России. Отношение к происходящему у Кизеветтера неоднозначное. Кизеветтер был убежден, что Февраль пришел с опозданием для решения самодержавных и сословных проблем, но слишком рано для решения правовых и духовных вопросов.
К октябрьским событиям 1917 года отношение Кизеветтер уже четко определено: он категорический противник революционных преобразований и политики большевиков.
В марте 1917 года Кизеветтер вернулся к преподавательской работе в Московском университете, а с декабря 1918 года по приглашению А.И. Южина читает лекции по русской истории в театральной школе при Малом театре. Как член культурно-просветительского отдела Московского областного совета кооперативных объединений он ездит с лекциями по области, принимает участие в работе кооперативного издательства «Задруга». В 1919-1922 годах он сотрудник Главархива, а с июня 1922 года заведует Центральным архивом Высшего совета народного хозяйства.
Как член Центрального комитета партии кадетов Кизеветтер постоянно находился под присмотром со стороны ЧК и трижды подвергался арестам.
Первый раз Кизеветтер был арестован вместе со всей семьей 26 (16) сентября 1918 года как заложник. После убийства председателя Петроградского ЧК М. Урицкого и покушения на жизнь Ленина (30 августа) было дано указание немедленно арестовать «значительное количество заложников».
В защиту Кизеветтера в октябре в ВЧК обратились со своими письмами советы старост историко-филологического факультета Московского университета, Московского коммерческого института, Московских Высших женских курсов.
После краткого пребывания на Лубянке Кизеветтер просидел три с половиной месяца в Бутырской тюрьме.
13 января 1919 года (по старому стилю 31 декабря 1918 года) Кизеветтер был освобожден.
В ноябре 1919 года Кизеветтер был арестован вторично в связи с делом Национального центра. Задержан Кизеветтер был на две с лишним недели. Следует заметить, что тогда едва ли не вся московская интеллигенция была привлечена к дознанию и даже побывала в стенах ЧК. Даже К.С. Станиславский и И.М. Москвин провели под арестом один день.
В третий раз Кизеветтер был арестован губчека в Иваново-Вознесенске вечером 28 марта 1920 года. В то время в Иванове располагался Рижский политехникум, в котором ученый работал. А.А.Кизеветтеру, Р.Ю. Випперу, М.М. Богословскому как «выразителям буржуазной культуры» было запрещено чтение лекций в высших учебных заведениях Москвы. В ночь с 29 на 30 марта Кизеветтер был препровожден в Москву и просидел под арестом без всяких обвинений и объяснений около месяца. Арест был связан с делом так называемого Тактического центра.
В начале августа 1922 года на квартире Кизеветтера был произведен обыск. Затем по постановлению Государственного политического управления последовала его высылка. 16 сентября Кизеветтер покинул Москву, в которую ему не суждено было вернуться.
Итак, в конце сентября 1922 года Кизеветтер в числе первых мыслителей, ученых, писателей, инженеров – словом, в числе лучших людей России, на пароходе «OberbürgermeisterHacken» был выдворен за пределы отечества. Его спутниками стали Н.А. Бердяев, С.Е. Трубецкой, С.Л. Франк, Ю.И. Айхенвальд и другие. Всего примерно двести человек. Позже эта карательная акция, трагическая для науки и культуры новой России, получила название «философского парохода».
И вот теперь, представив читателю краткую биографию Александра Александровича Кизеветтера, обратимся к живым воспоминаниям его дочери, Екатерины Александровны Максимович, записанным мной с ее слов.
- После окончания Кооперативного института я работала в учреждении со странным названием Центролен. Однажды, кажется, это было в конце июля или самом начале августа 1922 года, ко мне на работу пришла сестра и сказала, чтобы я отпросилась с работы. «Через три дня, – заявила она, – мы уезжаем за границу». Я вытаращила глаза. Она объяснила, что вызывали в чрезвычайку не только отца, но и многих других известных лиц для беседы и велели всем им срочно принести фотографии для оформления документов на высылку.
Отъезд растянулся месяца на полтора. Нужно было решить вопрос о стране, которая могла бы принять высылаемых. По Рапалльскому договору это могла сделать Германия. Условия сбора тех времен были довольно терпимые. Во-первых, можно было продать какие-то вещи и взять с собой определенную сумму денег. Мы продали рояль и еще кое-что. Во-вторых, можно было взять с собой немного книг и фотографий.
Отъезжающие зафрахтовали пароход от Шлиссельбурга до Штеттина (ныне Щецин. – В.П.).
А где вы жили в Москве? – спрашиваю я.
Напротив Ленинской библиотеки. Наш адрес был – Моховая, 10, квартира 8.
И как проходил ваш отъезд? – задаю вопрос.
Накануне отъезда я ходила в Центролен. Помазала губы свеклой, надела платье, пошитое из занавесок, а через день надо было уезжать в Петроград. В купе с нами ехал Николай Александрович Бердяев. Среди высылаемых были писатель М.А. Осоргин, публицист А.Ф. Изюмов, философы И.А. Ильин, С.Е. Трубецкой, редактор «Русских ведомостей» В.А. Розенберг и многие другие. В изгнание ушли люди, отношение которых к воцарившемуся в России режиму было неизменно сдержанным или отрицательным. Некоторые говорили, что идею о высылке ученых, писателей и философов Ленину подсказал Горький.
Вокзал был полон провожающих. Время было голодное, и многие принесли для своих отъезжающих пакетики со съестным. И потом долго-долго махали вслед уходящему поезду.
Перед отъездом к нам пришла группа студентов прощаться. Отец читал им лекции в Московском университете и в Народном университете Шанявского. Кстати, за революционную деятельность он трижды арестовывался и сидел в тюрьме. Несколько раз арестовывали меня.
В Петрограде мы жили в гостинице «Астория». Вечером 28 сентября на немецком пароходе «OberbürgermeisterHacken» отплыли из Петроградского порта в Кронштадт, а затем взяли курс на Штеттин. Только в ночь на 2 октября наш корабль пристал в Штеттине, откуда мы переехали в Берлин, где прожили три месяца.
О настроении папы в те годы нетрудно догадаться. Чувство тоски владело им чуть ли не с самого первого дня высылки. Сохранились его стихи. Вот одно из стихотворений пражского периода:
Из-за чего в изгнании томлюсь?
Из-за чего мне грубо путь заказан
К твоим полям, измученная Русь?
Ведь я с тобой сыновней связью связан!
 
Из-за чего я не могу вдохнуть
Родного воздуха, который, дух врачуя,
Вливает силы в ноющую грудь?
Из-за чего здесь дни свои влачу я?
 
Из-за того ль, что я не запятнал
Своей души изменническим торгом
И палачей России не лобзал
С подобострастно-напускным восторгом?
 
Из-за того ль, что им хвалы не расточал,
Не покупая их блага позором?
Но гордо и презрительно молчал
И жалил их своим немым укором!
 
Екатерина Александровна, – обращаюсь я. – Не могли бы вы рассказать о жизни в эмиграции, в частности, в Праге?
Берлин, – продолжает свои воспоминания Екатерина Александровна, – где существовала большая русская колония, стал для многих изгнанников промежуточным пунктом, откуда они постепенно разъехались по белу свету.
П.И. Новгородцев и П.Б. Струве звали папу в Прагу, русская диаспора которой по своему составу отличалась от берлинской, парижской, белградской. К этому времени Прага стала своеобразным академическим центром. И вот перед самым Рождеством мы покинули Берлин, и с 1 января 1923 года Прага стала нашим постоянным прибежищем.
Сохранилось свидетельство самого папы о первых месяцах нашей жизни в Чехии. Вот взгляните на черновик его письма. 3 апреля 1923 года он писал актрисе Малого театра Гликерии Николаевне Федотовой, с которой был дружен:
«Глубокоуважаемая Гликерия Николаевна,
Все это время, с момента выезда за пределы России, мы не переставали вспоминать Вас и много раз хотели писать вам, но жизнь была довольно хлопотливая, пока, наконец, мы не осели окончательно здесь, в Праге, где состою теперь профессором юридического факультета. Пользуясь некоторой передышкой в работе по случаю празднования, исполняю свое давнишнее желание написать Вам. Прежде всего, прошу принять мои сердечные поздравления со Святым праздником. Дай Вам Бог встретить и провести праздник возможно спокойнее, с некоторым хотя бы отдыхом от Ваших страданий.
Позвольте описать Вам вкратце нашу жизнь. Около трех месяцев по выезде из России мы прожили в Берлине. Попали как раз на резкое и неудержимое вздувание цен. Начали понемногу проживать привезенное из России, томясь бездействием и неизвестностью относительно будущего. Правда, я тотчас получил несколько литературных заказов, но это было мало для спокойного устройства жизни. У меня была одна надежда – на Прагу, где русские профессора получают правительственную чешскую стипендию и обучают русских же студентов. И вот в декабре эта надежда оправдалась. Я получил приглашение чешского правительства и принял его.
Уже четвертый месяц мы живем в Праге. Мне здесь нравится. Город красивый, колоритный, оригинальный. Бывали ли Вы в нем? Компания профессоров очень приятная, русские студенты настроены серьезно, хорошо работают. Местное население относится к русским в высшей степени радушно. Все это помогает переносить некоторые неудобства здешней жизни: плохой климат, туманный и серый, и полное отсутствие подходящих квартир. Мы до сих пор живем в двух комнатах в профессорском общежитии».
 
 
Екатерина Александровна поясняет, что Кизеветтеры «сначала жили на квартире историка Георгия Владимировича Вернадского, который в это время уехал с семьей в Париж, а затем поселились в одном из пражских районов, Слободарне, в доме для холостых рабочих». Там же жил и Н.О. Лосский с семьей.
«Это общежитие дорогое и, кроме того, расположено среди фабрик, которые наполняют воздух копотью и тяжелыми запахами. Впрочем, на лето, с 1 мая, нам удалось нанять дачу в прекрасной местности, на реке, среди гор.
Я много работаю. Прочитал здесь два публичных курса. Они прошли с большим успехом. Бывало много народу – и русских, и чехов. На две недели ездил в Берлин тоже для чтения публичного курса. Теперь меня зовут в Лондон. Но я еще не решаюсь.
Есть здесь русский театр, субсидируемый чешским правительством. Им руководит Сургучев (автор «Осенних скрипок»). При нас тут долго гастролировала Полевицкая. На Пасхе будем справлять юбилей Островского. Я буду читать о нем. А в дальнейшем предполагается поручить мне читать историю русского театра для драматических курсов при театре. Открывается русская опера с Касторским во главе. Как видите, здесь ценят русскую культуру, и жить здесь можно как бы в атмосфере настоящей русской интеллигентной жизни.
Примите, Гликерия Николаевна, еще раз мой горячий привет. Всегда помню и часто перебираю в мыслях беседы с вами, которые так освежали душу, подымая ее высоко-высоко над окружающей действительностью в области поэзии и художественной красоты.
Передайте, пожалуйста, мои сердечные приветы Екатерине Ивановне, Ал.Ал. Яблочкиной, Е.Д. Турчаниновой и всем, кто помнит меня.
С глубочайшей душевной преданностью.
А.К.».
В эмиграции, как я уже говорила, отец сохранил свои политические убеждения. Он был сторонником демократической парламентской формы правления.
В активную политическую деятельность он не включился. Отец не раз говорил, по своей природе он не политик, а ученый, писатель.
Здесь, в Праге, он проводил свою научно-исследовательскую деятельность, занимался культурно-просветительской работой.
Вышла в 1925 году вторым изданием его книга «М.С. Щепкин», затем увидела свет книга на чешском языке – «Выдающиеся русские артисты», работа о «Московском университете». В 1931 году были изданы в Берлине его «Исторические силуэты. Люди и события». Вы, кажется, с этой книгой хорошо знакомы. А вот книгу его воспоминаний «На рубеже двух столетий» я хочу вам подарить. Простите. Что книга очень «потрепанная». Пусть у вас будет эта книга – память обо мне и моем отце.
Небольшое добавление к рассказу Екатерины Александровны. Выход книги стал большим событием в жизни русской эмиграции. Мемуары Кизеветтера были встречены с восторгом. Все рецензенты отмечали художественные достоинства этих воспоминаний, их историческую и документальную ценность, глубокий анализ и размышлений о прошлом.
И еще один момент: культурно-просветительская деятельность А.А.Кизеветтера.
Он был избран членом Учебной коллегии при Комитете по обеспечению образования русских студентов в Чехословацкой Республике, вошел в состав Русской академической группы, объединявшей всех живших в Чехословакии преподавателей российской высшей школы, стал членом Русского института в Праге, профессором русской истории Русского юридического факультета, принял участие в создании и работе Русского народного университета, и в течение многих лет был председателем его историко-филологического отделения, читал курс истории в Русском педагогическом институте им. Я.А.Каменского.
А.А.Кизеветтер, как мы помним, был блистательным лектором и даже написал пособие по ораторскому искусству. Он выступал с просветительскими чтениями по различным областям знания в городах Чехословакии, Подкарпатской Руси, Прибалтики, Болгарии, Югославии. Одно из его выступлений в Карпатах завершилось небывалым триумфом: восторженные слушатели на руках несли профессора из аудитории к экипажу.
В конце 1924 года в Праге прошел III съезд русских академических организаций за границей, на котором обсуждался вопрос о создании Русского исторического общества, одним из членов-учредителей которого стал А.А. Кизеветтер. Впоследствии, в 1930 году, Кизеветтер вошел в состав президиума общества, позже стал председателем.
Особо следует оговорить деятельность Александра Александровича в Русском заграничном историческом архиве. Архив был создан в 1923 году, вскоре после приезда Кизеветтера в Прагу, по инициативе пражского Земгора (Российского земско-городского комитета помощи российским гражданам за границей).
Кизеветтер был активным сторонником совместного участия историков и архивистов в работе архива. Вместе с известными историками В.А.Мякотиным, Е.Ф.Шмурло, Б.А.Евреиновым, А.Ф.Изюмовым, А.В.Флоровским, И.О.Панасом и другими он вошел в состав коллегиального органа управления архивом, став впоследствии его председателем. Именно такой блестящий коллектив ученых превратил архив в научное учреждение общерусского национального значения.
Вчера я побывал на Ольшанском русском кладбище. Был в Храме Успения Божьей Матери, расписанном по эскизам Ивана Билибина. Нашел участок, где похоронены Аркадий Аверченко, С.В.Завадский. Навестил могилу Александра Александровича. Попытался сфотографировать их надгробия. Подумал про себя, как много мы потеряли. В мыслях зачем-то попрекнул уехавших. Видимо, из-за этого упрека произошло странное: фотопленка оказалась засвеченной. В результате попросил у всех умерших прощения, – поведал я Екатерине Александровне.
Екатерины Александровна выслушала меня и продолжила свой рассказ.
Отец скончался на шестьдесят седьмом году жизни. Дня за три отец выступал перед студентами. 6 января в кухне зажгли маленькую елочку. Встречали Рождество. Впечатление было такое, будто папа отсутствовал. Очевидно, он все время думал о матери, потому что Рождество было для них одним из самых любимых праздников.
Папа в этот день делал рождественские визиты. Он был у Лосских. Потом они рассказывали, что он сильно задыхался, когда поднимался по лестнице. На второй день он заходил к нашим квартирантам, поздравлял их с праздником. Мы с мужем в то время были у знакомых. У Владимира Александровича Розенберга, экономиста и публициста. В этом доме жили Кусковы и Прокопович. Вдруг является Кускова и говорит, что папе плохо. Он у графини Паниной. Я быстро пошла туда и нашла папу в припадке. Там уже был доктор Альтшуллер, который лечил когда-то Чехова. Папа умер в полном сознании и за несколько часов до смерти еще думал о собрании правления исторического общества, которое должно было состояться в его рабочем кабинете. И, как всегда, шутил. Когда речь зашла о грелке, за которой надо было подняться в квартиру В.М.Чернова, бывшего председателя Учредительного собрания, папа сказал: «Сейчас грелку из Учредительного собрания принесут?» Умер отец к утру 9 января 1933 года, в пятом часу утра.
На следующий день газеты сообщили о кончине папы.
Погребение состоялось в четверг 12 января в два часа дня на православном кладбище в Ольшанах. Памятник на могиле был установлен на средства, собранные Русским историческим обществом.
В одну из наших последующих встреч Екатерина Александровна Максимович передала мне копии дополнений к книге ее отца, сделанные Анастасией Сергеевной Петрункевич («Оренбург. 1866-1981» и «Мои тюрьмы. [1919-1921]»).
Я передаю вам копии его рукописей и могу только надеяться на их постепенную публикацию по мере возможностей, – напутствовала меня Екатерина Александровна.
К сожалению, сделать это при ее жизни не удалось. Екатерина Александровна Максимович (урожд. Кизеветтер) умерла в 1991 году.
«Мои тюрьмы» А.А. Кизеветтера мне удалось напечатать ранее. Сейчас же предлагаю читателю, к сожалению, так и незавершенный автором рассказ о детских годах и об Оренбурге. Рукопись этих воспоминаний хранится в Рукописном отделе Центральной научной библиотеки СТД РФ.
 
 

Оренбург
1866-1884

Часть 1
Глава 1

СЕМЬЯ
 
 
Я родился 10 мая 1866 года в Санкт-Петербурге, в здании Главного Военного Штаба, под самой его крышей, vis-a-visc Зимним дворцом. Увидеть свет Божий в этом именно месте мне довелось по той причине, что отец мой в то время занимал должность заведующего архивом Главного Штаба и при самом помещении архива имел казенную квартиру, окна которой выходили на площадь перед Зимним Дворцом и были расположены в верхнем этаже здания, как раз над группой коней, украшающих крышу этого громадного дома.
Итак, я родился в архиве! Уж не отсюда ли и проистекла владеющая моей думой любовь к занятиям в архивах историческими документами? Ведь сидеть в архивах, погрузившись в чтение документов — занятие, наиболее мною любезное, имеющее для меня неизъяснимую прелесть. Впрочем, Санкт-Петербург с его архивом я могу считать своей родиной лишь в формальном физическом отношении. Духовной моей родиной, местом, где я стал себя помнить, была совсем противоположная окраина Европейской России: не Петербург, а Оренбург. Туда малюткой привезли меня родители, ибо вскоре после моего рождения отец, по настоянию врачей, покинул Санкт-Петербург и принял новое служебное назначение в Оренбург. Вот почему мне довелось возрасти и расцвесть не на финских болотах приневской столицы, а на песчаных степных берегах полуазиатского Урала.
Отец мой женился не особенно молодым человеком и я, четвертый по времени рождения ребенок в семье, стал помнить своих родителей людьми уже весьма пожилого возраста.
Не нахожу слов для изображения привлекательных, обаятельных свойств моих родителей. Человеку не дано выбирать себе родителей. Для меня это оказалось истинным счастьем, ибо я наверное не сумел бы произвольно сделать лучшего выбора, нежели тот, который сделала за меня милостивая судьба.
Отец мой, Александр Иванович, был совершенно обрусевший немец. Его предки происходили из Тюрингии. Мой прадед со стороны отца был кузнецом в Зондергаузене. Дед переселился в Россию и, будучи музыкантом по профессии, жил уроками музыки в Петербурге. У отца сохранился его маленький портрет в овальной рамке. Портрет изображал моложавое лицо, с высоким лбом, голубыми глазами, длинным, прямым носом, напудренными волосами, стянутыми в косичку. Дед умер, когда отец был еще ребенком. Осиротевшая семья — вдова, дочь и несколько сыновей — не получила наследства и оказалась в весьма стеснительном материальном положении. Молодость моего отца вся прошла в заботах о хлебе насущном. Но семья была дружная, работящая, честная, культурная немецкая семья, где все поддерживали друг друга, довольствуясь малым и настойчиво пробивая себе дорогу к достойному интеллигентному существованию. Все сумели получить и среднее и высшее образование и, что называется, выйти в люди. Отец мой, содержа себя и свою матушку частными уроками, окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, был впоследствии инспектором коммерческого училища в Петербурге, а с течением времени стал гражданским чиновником военного ведомства и, как уже сказано, заведовал архивом Главного Штаба.
Служебные неприятности расстроили его нервную систему. Петербургский климат также вредно действовал на его здоровье. И вот, по совету врачей, он покидает Петербург и переселяется с семьей в Оренбург — на должность представителя военного ведомства в совет при оренбургском генерал-губернаторе. В те времена (конец 60-х годов) Оренбург представлялся петербургским жителям отдельнейшим окраинным захолустьем, затерянным в полудиких степях маловедомого края. Оренбург не был еще тогда прикосновенен к железнодорожной сети, не существовало еще ни самаро-оренбургской, ни уфимской железных дорог, не говоря уже о ташкентской.
Начиная от Самары, путешественнику приходилось заменять вагон или пароход ямщицкой кибиткой, обрекши себя на несколько дней на утомительный переезд по гладким пространствам песчаных степей. Не мудрено, что переселение из Петербурга в Оренбург представлялось своего рода подвигом или, с другой точки зрения, чуть ли не ссылкой. Мои родители решились на этот шаг во-первых, в виду крайней необходимости для отца расстаться с Петербургом, а во-вторых, и потому, что отцу был обещан в военном министерстве в непродолжительном времени перевод в Центральную Россию, а может быть и обратно в Санкт-Петербург. Однако, это «непродолжительное время» растянулось на 16 лет и только в 1884 году, когда отец уже был в отставке, мы покинули Оренбург, и переезд наш оттуда в Москву был вызван совсем другими причинами — моим поступлением в Московский университет.
Впрочем, обосновавшись в Оренбурге, мои родители уже и сами не спешили расстаться с этим уголком. Оренбург оказался вовсе не полудикой захолустной «дырой», как представляли его себе столичные жители. Это был — крупный административный пункт, резиденция генерал-губернатора, власть которого простиралась на губернии оренбургскую и уфимскую, на область уральского казачьего войска и на область тургайскую. В связи с этим в городе было довольно многочисленное интеллигентное общество, состоявшее из представителей военной и гражданской администрации, к которым примыкал и довольно широкий педагогический мирок: высшего учебного заведения в городе не имелось, но средне-учебных заведений было несколько, - мужская и женская гимназии, военная гимназия и военная прогимназия, женский институт, учительский институт. Во всей этой среде — родители нашли достаточное количество семейств, с которыми у них установились приятельские, а с иными и прямо дружественные отношения. В этой обстановке им жилось в общем привольно, уютно и спокойно, отец поздоровел, и они не только не жалели о покинутых Невских берегах, но когда газеты стали приносить известия о террористических актах и громких политических процессах в столичных центрах, они даже благословляли судьбу, унесшую их в тихие палестины провинциальной восточной окраины.
В этой-то идиллически-спокойной обстановке провинциального житья стал я помнить своих родителей. Отца я стал помнить стареющим, но еще не старым человеком. Он был среднего роста, был похож на своего родителя, с ясно выраженным немецким типом лица, с длинным правильным носом, голубыми глазами, энергическим, бритым подбородком, пушистыми усами и небольшими остатками седых волос на голове. Немецкая наружность не мешала отцу быть настоящим русским патриотом. Этот русский патриотизм послужил к тому, что отец выучился… плавать. Как-то раз ему пришлось молодым человеком ехать на пароходе из Либавы в СПб. Пьяная компания либавских немцев ругательски ругала Россию. Отец вступился за честь родины. Пьяные немцы, недолго думая, сбросили отца с парохода. Он уже начал быстро тонуть, но с отчаяния так энергично заработал ногами и руками, что удержался на воде, пока спущенная с парохода лодка не подоспела к нему на помощь. С тех пор отец стал хорошо плавать. Он говорил по-русски без всякого акцента, совершенно правильно, только путал глагольные виды. Духовная природа отца представляла своеобразное и пленительное сочетание душевной нежности и мягкости с непреклонной решительностью и отвагой во всех таких случаях жизни, в которых на первый план выступали вопрос чести, человеческого достоинства, справедливости и нравственной порядочности. Тут он являлся поистине «рыцарем без страха и упрека», пылким, горячим, гордым. В обычных житейских отношениях это был человек редкой уступчивости и деликатности. Заставить кого-нибудь сделать что-либо для себя – составляло для него величайшую неприятность. Он скорее готов был терпеть всякие неудобства, только бы не обременять прислугу лишними приказаниями. Иногда прямо казалось, что у нас в доме не прислуга держится для удобства «господ», а господа состоят при прислуге для обслуживания ее нужд и желаний. Нам, детям, также строго настрого воспрещалось обращаться с прислугой по-«господски». И я отчетливо сознаю, что эта сторона нашей домашней жизни значительно способствовала развитию во мне не надуманного и отвлеченного, а непроизвольного, непосредственного демократизма.
Отец по природе был очень вспыльчив. Но вспылив, он моментально отходил и тотчас после гневной вспышки уже подходил – все равно, к взрослому или ребенку – с виноватым выражением лица, как бы просящим примирения. Не могу себе простить того, что в таких случаях я иногда не тотчас откликался на движение любящей души отца, а некоторое время как бы «дулся». Что делать! У всякого есть на совести подобные поздние раскаяния о том, что уже непоправимо. Отец был совершенно чужд ложной сентиментальности. Но он обладал душой действительно чувствительной; чуткой и сочувственной ко всему благородному. Он прекрасно читал и любил читать вслух и прозу и стихи. И вот, в патетических местах голос его часто дрожал и прерывался горловой спазмой от внутреннего волнения.
И вот, кроткая, нежная, уступчивая душа этого человека в то же время представляла собою настоящий порох, тотчас же дававший взрыв, лишь только в него попадала искра негодования на проявление какого-либо нравственного безобразия, тогда от кротости не оставалось и следа. Рука сама собою сжималась в кулак и стучала по столу, голос гремел и глаза загорались гневом. И тут уже ничто не могло остановить или устрашить его и всего - властное или высокое положение того человека, на которого направлялось справедливое негодование отца. Эта черта характера доставляла отцу высокое уважение и высокий нравственный авторитет в местном обществе. По всему местному краю была известна его независимая, несгибающаяся позиция по отношению в всевластному паше – генерал-губернатору Крыжановскому. Должность представителя военного министерства в совете при оренбургском генерал-губернаторе ставила отца в положение как бы наблюдателя за закономерностью действий генерал-губернатора. Николай Андреевич Крыжановский – старый боевой генерал, украшенный Георгиевским крестом, стремился к возможно большей независимости от такого надзора. Он был падок до самовластия, переходившего порою в прямое самодурство. Опираясь на петербургские связи, он стремился низвести состоявший при нем совет на положение простой декорации. Но мой отец отнюдь не был склонен играть роль покорного статиста. Конечно, столкновения были неизбежны. Тут проявилась во всем блеске благородная горячность моего отца. Более робкие сотоварищи его по совету не раз, бывало, дергали его за фалды, когда он в спорах с Крыжановским возвышал голос и стукал кулаком по столу. Эта смелая оппозиция находила себе высокую оценку в должностном мире Оренбургского края. Помню случай, который произвел на меня – 11 или 12-летнего мальчика – сильное впечатление. Как-то раз, раздался у нас звонок и в гостиной появился неожиданный посетитель. То был адъютант наказного атамана Уральского казачьего войска кн. Имеретинского, в полной парадной форме. Он заявил, что атаман, отправив его в Оренбург с разными служебными поручениями, приказал ему непременно посетить моего отца и выразить ему от имени атамана чувство глубокого уважения, как единственному в Оренбурге чиновнику, смело и независимо протестующему против незаконных действий генерал-губернатора.
Глубоко врезалась мне в память еще одна сценка в отцовском кабинете. Я случайно зашел в кабинет отца в то время, как он там занимался со своим делопроизводителем. Из нескольких фраз их разговора я понял, что речь у них шла о каком-то правонарушении, против которого необходимо было немедленно заявить протест. Отец энергично поднялся с дивана со словами: «Так едем сейчас же!» Делопроизводитель как-то замялся, ему видимо, не улыбалось предстоящее неприятное выступление. Отец, заметив это, повторил решительно: «идем, идем!» Они оделись и уехали. Маленькая, мимолетная сценка! Но и теперь помню, с какой силой она ударила по моей душе. Я вышел из кабинета, гордясь и восхищаясь отцом, и с тех пор в течение всей последующей жизни эта сценка ярко стояла перед моим умственным взором, как один из путеводных огоньков на моем жизненном пути. Так то именно и совершается дело истинного воспитания – не сентенциями, не прописями, а живым личным примером. Отец, даже и не заметивший тогда моего присутствия в кабинете, не подозревал, какое громадное воспитательное воздействие произвел он на своего сына. В эти несколько минут не только умом, но всей совокупностью своего духовного существа усвоил себе понятие нравственного категорического императива с такой силой, как никогда бы не мог этого сделать хотя бы самым усердным изучением Кантовой философии. Отец вообще не любил резонировать на темы нравственности, он почти никогда не читал нам наставлений, но зато он сам в себе носил нравственную красоту и тем создавал вокруг себя атмосферу, неуловимо воздействовавшую на нас, его детей рядом вот таких, на первый взгляд как будто мимолетных, случайных, беглых эпизодов.
На эту благотворительную атмосферу со своей стороны накладывала глубокую печать личность моей матери. Каким чудным, по истине золотым сердцем было озарено ее существо! Вот к кому с буквальной точностью приложимы слова Христа: «блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». С юных лет и до глубокой старости (и отец, и мать скончались в глубокой старости) она отличалась в необычайной мере одним замечательным свойством: из всякой жизненной сферы, из всякого жизненного положения их душа вбирала в себя одни лишь чистые впечатления, одни положительные элементы, а все нечистое, соприкасающееся с жизненной грязью и пошлостью само собой отскакивало от ее духовного восприятия. Достаточно сказать, что она провела 9 лет безвыходно в Смольном Институте. То было во времена Николая I. Система интерната проводилась тогда с такой строгостью, что воспитанницы не отпускались домой ни на праздники, ни на летние каникулы. Можно себе представить, как много элементов нравственного разложения сосредоточивалось в тепличной обстановке той пародии на семью, какою были эти институты, во главе с начальницей, которую обязательно было звать маман. С одной стороны лицемерие, притворное благонравие, служившее прикрытием порочных наклонностей, с другой стороны – притворная слащавость, бездумное наивничание, эгоизм под маской сентиментальности – вот тот репейник, который пышно должен был разростаться в насажденных еще Бецким воспитательных оранжереях. Ни одной колючки из этого репейника не пристало к духовному облику моей матери. Минуя негодные плевелы, ее душа сумела разыскать среди них прекрасные розы, и вобрала в себя на всю жизнь их изящный аромат. Она вышла из Смольного Института глубоко религиозной без малейшего ханжества или фанатизма, верящей в силу добра и в светлые стороны человеческой природы без всякого институтского наивничания, благожелательной ко всем людям, чрезвычайно общительной, пропитанной доверием ко всякому человеку, но в то же время с серьезным взглядом на жизнь, большим тактом и умной четкостью к окружающим явлениям. При всей кристальной душевной чистоте ее в ее натуре не было ничего ангельски-неземного, высокопарного, экзальтированного. Тем-то и были особенно пленительны все указанные выше свойства ее личности, что она была в то же время совершенно земным человеком, простым, непритязательным, веселым, любившим свет – радости жизни во всей их непосредственности. Можно представить себе, сколько нравственного уюта давала такая мать свои детям!
Звали мою мать Олимпиада Николаевна. Она была внучкой Петра Ивановича Турчанинова, протоиерея, известного церковного композитора и походила на него лицом. У нее было красивое, славное, русское лицо, на котором почти всегда светилась приветливая, милая улыбка. Отец, Николай Петрович Турчанинов был воспитанником духовной академии и написал книгу о церковных соборах в России. В духовное сословие он не вступил, а сделался преподавателем истории в СПб-х учебных заведениях. Высокого роста, с красивым, приятным лицом, он обладал даром слова и являлся красноречивым оратором на различных торжественных собраниях. В семье у нас считали, что именно от него ко мне перешли способности литературные и ораторские. Мать моя, совершенно не унаследовавшая от своего дяди музыкальных способностей (Петр Иванович, бывало, говаривал ей: «Липочка, возьми хоть одну верную нотку и я дам тебе золотой», но – увы, - ничего из этого не выходило), несомненно получила от своего отца дар легкой и стройной письменной речи и любовь к писанию, которая выражалась в ее громадной переписке с многочисленными родственниками и знакомыми.
Несмотря на выдающийся успех своей педагогической деятельности, дед мой, однако, оставил ее по следующей причине. Однажды он давал свой обычный урок по истории уже не знаю в каком учебном заведении. Как раз в это время туда неожиданно приехал государь (Николай I), как известно, любивший такие внезапные налеты на различные учреждения. Проходя по коридору, он заглянул через стеклянную дверь в тот класс, где шел урок деда. На беду в это время один ученик, увлекшись рассказом красноречивого преподавателя, облокотился рукой на парту. Такая поза ученика вызвала гнев Николая. Ученик – не сидящий на вытяжку – это было в глазах Николая такое вопиющее и возмутительное безобразие, пред которым внимание ученика к рассказу учителя отступало совсем на задний план. Николай в гневе влетел в класс, и махая пальцем перед самым носом деда, накричал на него за отсутствие дисциплины. По удалении государя, дед, как ни в чем не бывало, продолжал рассказ и спокойно довел урок до конца. Но придя домой, он тотчас объявил домашним, что прекращает преподавательскую деятельность. Он поступил затем на службу в IV отделение (ведомство имп. Марии) и достиг там видного положения. Мать моя была тогда уже в Смольном Институте. Не знаю, сколько времени она оставалась в девицах по выходе из института и как мой отец познакомился с ее семьей. Мать сама рассказывала, что отец полюбился ей прежде всего за горячий нрав, за то, что никому не давал спуску. А между тем, сама она всю жизнь была олицетворением кротости. По истине контрасты сходятся! Отец и мать всю жизнь прожили душа в душу, ни одна тучка ни разу не омрачила ясного небосклона их супружеской жизни.
Я уже сказал, что мать моя была религиозна без ханжества и фанатизма. С необычайным усердием она посещала церковные службы и стоило поглядеть на нее во время молитвы, чтобы убедиться, что богомольность была для нее действительным удовлетворением душевной потребности. В течение всего богослужения она стояла со взором, устремленным на иконостас, вся ушедшая в молитву, и глаза ее часто увлажнялись слезами. Но ей всегда было глубоко чуждо все, отзывающееся ханжеством. Она положительно не терпела никаких суеверий, примет, не верила в предсказания и сны. Она совершенно не боялась смерти. Но чувство страха лежало в основе ее религиозности. Ее религиозность имела возвышенную, поэтическую окраску. Как поэтично проходили у нас в доме Страстная неделя и Пасха! Мы все были религиозны под воздействием ее непосредственного примера.
Не было в ее религиозности и следов какого-либо мертвенного аскетизма. Она любила веселье и забавы, любила шутки и даже проказы. Одно время она очень забавлялась тем, что являлась в знакомые дома костюмированная с шутливыми просьбами и ей было весело видеть смущение хозяев, не знавших как отнестись к ее выходке. Она очень любила собирать гостей. Вера в то, что и «волос не спадет с головы человека без воли Божьей», сообщала ей спокойную уравновешенность духа во всех случаях жизни. Я не помню, чтобы она хандрила, тосковала, роптала. Не от того ли это происходило, что жизнь ее сложилась ровно и гладко, «без сучка и задоринки»? Вряд ли. Иногда она вскользь намекала, что и в ее жизни были свои тернии. Думаю, что эти намеки относились ко времени ее жизни при мачехе по окончании института и до замужества, а также ко времени нервной болезни отца в СПб. Под конец жизни пришли и другие заботы и огорчения, которые доставили ей уже мы, ее выросшие дети: я – временною утратой религиозности, что было ей очень больно, сестра – общей незадачливостью своей жизни, брат - неудачным браком. Тут же пошли и болезни старческого возраста. Она дряхлела и тень забот все чаще ложилась на ее лицо. И все же в основе своей ее характер оставался прежним: та же вера в добро и людей, та же приветливость, та же отзывчивость, она не дряхлела душой и умом. Достаточно сказать, что уже в предпоследний год жизни, в возрасте около 80 лет, она с интересом читала такую серьезную вещь, как курсы Ключевского и из ее отзыва я видел, что ее интересовали наиболее трудные ее главы, наприм. – происхождение крепостного права.
Наконец, до конца жизни она сохраняла способность привлекать к себе людей тем нравственным светом, который исходил от ее личности и мог доставить драгоценную поддержку и опору душе «скорбящей и озлобленной».
 
 

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!