Итальянский мастер-класс Михаила Лебедева

Итальянский мастер-класс Михаила Лебедева

Художника Михаила Лебедева судьба одарила исключительным талантом пейзажиста, снискавшего растущий успех у публики и высокое признание корифеев искусства, но отпустила ему лишь четверть века жизни.

 

 

 

 

 

 

 

«Художник М.И.Лебедев, по простоте своей, был сердцем

совершенный младенец, по художеству же… это был великан».

Из книги «Записки ректора и профессора Академии художеств

Федора Ивановича Иордана». М.,1918

 

Когда в июле 1837 года из Неаполя пришло известие о скоропостижной кончине от холеры пенсионера Императорской Академии художеств Михаила Лебедева, потрясенный этой трагедией Карл Брюллов с горечью вопрошал: «Справедлива ли эта жестокая весть о нашем добром, милом Лебедеве? Боже мой! Какие потери в один год: Пушкин и Марлинский как поэты и Лебедев, коим Россия могла бы гордиться как лучшим пейзажистом в Европе» (здесь и далее цитаты по книге Т.В.Юровой «Михаил Лебедев». – М., Искусство, 1971; орфография и пунктуация по оригиналам использованных в книге первоисточников. – Л.Д.). Российской художественной средой того времени смерть этого уникального живописца действительно была воспринята как потеря мастера европейского масштаба. Авторитетное издание «Художественная газета», с интересом следившая за творческим ростом этого молодого таланта, в своем прощальном слове о нем выразила всеобщую искреннюю скорбь безмерной утраты: «Лебедев – страшно и подумать! Путь его все казался предварительным потому, что он все шел вперед, даже там, где люди с большими дарованиями уже останавливались. Душа его заключала в себе все качества, глаз всю верность, рука всю твердость истинно великого художника, пылкость чувства и независимость воззрения отражались в каждой работе его». А спустя четыре года, не забывая Лебедева, которому осенью 1841-го исполнилось бы тридцать лет, «Художественная газета» вновь с восхищением и болью повторяет о нем: «Постоянные, необычайно быстрые успехи, самые произведения и душевные наклонности Лебедева – все изобличало в нем человека с талантом сильным, самостоятельным, с умом тонким и наблюдательным. Потеря Лебедева – одна из самых тяжких потерь, понесенных художествами русскими. <…> начинающий Лебедев, менее нежели на полпути своего поприща – был уже мастер превосходный!» Один из самых строгих экспертов живописи Александр Бенуа писал, что «мы можем оплакивать в Лебедеве русского Коро или Руссо».

Восторг от его мастерства ничуть не подвергся переоценке временем. Стоит лишь открыть себе имя этого художника, извлекая его из богатейших залежей звучных имен последующих поколений отечественной художественной культуры. Словно в детстве – аккуратно раскопать «секретик» под стеклышком.

Думаю, что не ошибусь, предполагая, что далеко не у каждого любителя живописи на слуху имя Михаила Лебедева. Вот и я об этом художнике узнала из документальных материалов, представленных на проходившей два года назад в Третьяковской галерее выставке «“O dolce Napoli”. Неаполь глазами итальянских и русских художников XVIII – первой половины XIX века». Работ самого Лебедева на выставке не было. Но в подробной хронике культурных взаимосвязей Российской империи и Неаполитанского королевства его имя было упомянуто в печальном списке наших соотечественников, в чьей судьбе в буквальном смысле оправдалась итальянская пословица: «Увидеть Неаполь и умереть» («Vedi Napoli е poi muori»). Собственно, та выставка побудила меня погрузиться в творчество Сильвестра Щедрина (см. статью «“Русский неаполитанец” Сильвестр Щедрин». – Иные берега №1(25), 2012). А во время работы над статьей о Щедрине вновь, как оказалось, неслучайно заявило о себе имя Лебедева, особую значимость которого для русской пейзажной школы отмечал искусствовед Абрам Эфрос в своем предисловии к книге итальянских писем Щедрина: «В русском пейзаже нет щедринской преемственности. Не существует даже его школы. Единственный художник, который поднял, было, его кисть, выпустил ее скоро и окончательно: – Михаил Лебедев умер двадцатипятилетним юношей, на четвертом году пребывания в Италии (1834 – 1837). Его дарование – прекрасно, его приемы – щедринские, но сделать он успел так мало, что был скорее симптомом, нежели явлением. Он мог бы быть наследником Щедрина, но не стал им, как не стал им никто. Щедринская линия оборвалась на Лебедеве».

Понятно, что такой оценки было достаточно, чтобы направиться в Третьяковку смотреть собрание Лебедева. Он оказался в одном зале со Щедриным. Коллекция камерных по формату картин Лебедева на фоне работ его современников высвечивается самым очаровывающим уголком, влекущим под сень своих тенистых аллей. Подобно тому, как живопись Щедрина впитала солнце и морской воздух Италии, живопись Лебедева напоена благоуханием ее роскошных древесных крон, спасающих от палящего солнца. Каждый из них, оставаясь пристрастным к излюбленным мотивам, создал свой гимн итальянской природе. Им не суждено было встретиться при жизни. Щедрина не стало за четыре года до того, как у Лебедева началась пенсионерская командировка в Италию. И столь тяготивший Щедрина Рим для Лебедева был самым желанным пристанищем, а вот щедринский любимец Неаполь повергал его в страх разразившейся в нем холерой. Тем удивительнее, что он почему-то отправился туда в такой опасный период. Кто знает, может, художником правила неодолимая тяга гения места – на поклон к его старшему собрату. Есть что-то мистическое в неаполитанском сюжете Лебедева, о котором поведал его сотоварищ, пенсионер Николай Никитин в своем рапорте в Академию: «Отличный художник русский пенсионер Императорской Академии художеств Михаил Лебедев скончался. Ужасная холера похитила его от всех любителей искусств. Два месяца был он в Неаполе, ездил в Сорренто, восхищался сходством картин Щедрина с натурой, посетил его гробницу, пожалел о нем, не раз вздохнул и возвратясь в Неаполь на другой же день переселился к нему – в вечность, заставя нас вздыхать о себе». Об этой поразившей всех кончине оставил свои воспоминания и Федор Иванович Иордан, находившийся в ту пору также в пенсионерской командировке в Италии: «Неисповедимая судьба увлекла его в 1837 году на лето в Неаполь, как вдруг там появился неожиданно бич Божий – холера. Через несколько дней после его отъезда получаем мы от него письмо, в котором он пишет, что смерть похищает вокруг него и знакомых, и друзей, и что он не надеется остаться в живых, увидать Рим и товарищей. Мы испугались за него, увидав из его письма, что он предался отчаянию; а страх и боязнь представляют, как известно, самую благоприятную почву для развития этой неумолимой болезни. Наше предчувствие, к прискорбию, оправдалось, и Михаил Иванович Лебедев скончался вместе с другом моим и товарищем по Академии, П.И.Пнином, который поехал в Неаполь, чтобы пожить там с ним вместе; один за другим сошли они в преждевременную могилу. М.И.Лебедев, как писали нам потом из Неаполя, заразился холерой единственно из боязни ею заразиться. Все сожалели о столь ранней потере».

День смерти Лебедева остался неизвестен. Рапорт же Никитина был отправлен в Петербург 25 июля (по новому стилю). В нем он передавал последнюю волю своего друга: «Покойный перед смертью говорил мне, что он за картины свои, которые он писал по желанию русских господ графа Вильегорского, Давыдова, Смирнова и которые он им послал, не получил еще денег, просил Всепокорнейше Императорскую Академию художеств вытребовать от них должные ему деньги и вручить бедному брату его или отцу, которых он так любил». Завещание совсем еще молодого человека, успевшего своим искусством превзойти многих известных художников и заручиться спросом на него у достопочтенных особ, хотя и окрашено трагедией безвременного ухода, но могло бы выглядеть обычной наследственной формальностью, если бы оно не было уникально своей принадлежностью тому, кто по происхождению был крепостным. Да, столь удивительным и блестящим, словно пролетом кометы, оказался краткий земной путь Михаила Лебедева.

 

Он родился 4 ноября 1811 года на территории входившей в пределы Российской империи Эстляндии – в Дерпте (ныне Тарту), в семье крепостных помещика Карла Нирроттова. А в Эстляндии уже в 1816 году начались реформы по освобождению крестьян от крепостной зависимости, но без земли. Его отец, Иван Васильевич Лебедев, в 1826 году записал свою семью в «мещанский оклад», а это позволяло детям пойти учиться. На следующий год пятнадцатилетний Миша был принят в Дерптскую гимназию имени Александра I при Дерптском университете. Минуя три подготовительных класса, он поступил в низший основной класс. Общий же курс гимназии продолжался восемь лет, то есть предполагалось, что ему здесь предстоит пятилетний срок обучения. Но учеба по главным предметам у Лебедева не заладилась. Зато на уроках рисования он поражал своими изумительными художественными способностями, о которых прослышал попечитель Дерптского университета граф П.А.Пален. Оценив талант «молодого рисовальщика», его «страсть к живописи» и желание «посвятить себя исключительно сему искусству», граф Пален принял живейшее участие в судьбе одаренного юноши. По его ходатайству уже через полтора года Лебедев покидает гимназическую скамью в Дерпте и отправляется в столицу под своды Императорской Академии художеств. 18 марта 1829 года окрыленный семнадцатилетний юнец прибывает в Петербург и со следующего дня зачисляется воспитанником Академии.

Он попадает в мастерскую Максима Никифоровича Воробьева, который исключительное значение придавал работе учеников на натуре, что было редкостью для академического учебного процесса того времени. В пейзажном классе культивировалось сочинение некоего идеального ландшафта. Лишь в 1830 году новый устав Академии открыл ее питомцам возможность проводить летний период вне столицы и писать на пленэре. Именно натурный пейзаж Лебедева «Вид на Петровском острове в Петербурге» (1832), за который он получил Первую серебряную медаль, становится самой значительной его работой на раннем этапе. Она демонстрирует умелую кисть академиста, чья индивидуальность безмятежно вмещается в рамки традиций. Лебедев не стремится нарушать устоев школы. В 1833 году для выпускного конкурса на Большую золотую медаль он представит написанный в духе академического романтизма пейзаж «Вид в окрестностях Ладожского озера». Эта картина не только получит золотую медаль, но и привлечет внимание императора Николая I, пожелавшего ее приобрести и пожаловавшего за нее художнику бриллиантовый перстень. «Вид в окрестностях Ладожского озера» был написан в селе Васильково Новоладожского уезда, принадлежавшем инспектору Академии художеств А.И.Крутову. Лето в Василькове, пожалуй, стало для Лебедева особо плодотворной порой, пробудившей в нем собственный взгляд на пейзаж. «Здесь, – отмечает исследовательница его творчества Тамара Юрова, – Михаил Лебедев впервые по-настоящему погрузился в мир природы, взглянул на нее просто, непредвзято, увидел ее такой, какая она есть, а не сквозь призму романтических или академических образцов. В результате возникли очень скромные, непритязательные картинки “На опушке леса”, “На водопой”, “В ветреную погоду”, “Васильково” и другие, которые начисто лишены какого бы то ни было элемента приукрашивания натуры».

Когда осенью 1833 года Лебедев впервые принял участие на очередной академической выставке, демонстрируя три картины – «Вид на Петровском острове в Петербурге», «Вид в окрестностях Ладожского озера» и «Васильково», его отметили все репортеры, писавшие об этом показе. Знатоки искусства были покорены естественностью и свежестью его пейзажей, способных душевной притягательностью природы произвести большее эмоциональное впечатление, нежели сцены исторических драм. «После сих исторических картин, – писал обозреватель «Журнала Министерства внутренних дел» М.Лобанов, – я взглянул сквозь толпу зрителей на пейзаж и был поражен необыкновенною его свежестью; вот другой, а вот еще и третий. – И что же? Лесок, водица, деревенька на пригорке, но так прелестны, что глаз не сводишь с них. В чем же это очарование? – Г.Лебедев, воспитанник Академии, всмотрелся в природу, постиг ее красоты и перенес их на полотно легкою и свободною кистью; воздуху дал прозрачность, лесу ясную делимость, везде сохранил, при верности тонов, общую гармонию и все одушевил талантом, какой не многим дает природа. <…> Этот художник, дорожа своим прекрасным дарованием и постоянно стремясь к большему и большему совершенству, высоко поднимется в пейзажном искусстве».

Стоит отметить, что Лебедев не спешит освободить свой пейзаж от традиционного присутствия в нем стаффажных фигур. Но лебедевский «человек в пейзаже» видится не данью традиции, а необходимой контрастной нотой в общем колорите, звуком, задающим своеобразием своего жанрового мотива интонацию всему полотну. Интерес художника к жанру нашел свое проявление в графической галерее типажей, зачастую изображенных в юмористическо-гротесковой манере. Особое место в графике Лебедева занимает театральный альбом. Как полагает Т.Юрова, «своим увлечением театром художник был обязан, видимо, Ивану Брюллову, брату прославленного К.П.Брюллова, ученику Академии художеств, принятому на год позже Лебедева». Это предположение исследовательница подтверждает свидетельством скульптора, историка искусства Николая Александровича Рамазанова: «И.Брюллов любил чрезвычайно театр и часто входил в состязание с ландшафтистом Лебедевым, чертя театральные сцены и изображая в них портреты Брянского, Каратыгина, Сосницкого и других наших знаменитых артистов. Лебедев и Брюллов жили в тесной дружбе: один другого поверял в трудах, один другого поощрял; оба были одарены талантами необыкновенными. <…> C появлением на большом театре оперы “Фенелла” Брюллов не пропускал ни одного представления. Музыка, игра артистки Новицкой, исполнявшей главную роль, живописность групп и костюмов в опере так сильно подействовали на воображение молодого художника, что он едва ли не все сцены оперы передал на бумаге. Рисуя портрет с Новицкой, он чуть не плакал, что не мог искусством повторить во всем совершенстве подлинника». В своих рисунках Лебедев запечатлел сценические портреты тех же артистов, а также зафиксировал некоторые мизансцены некоторых спектаклей Немецкой оперы и Александринского театра. Оценивая мастерство Лебедева в этой серии работ, Юрова отмечает свойственные им подробности: «Художник детально прорисовывает контуры фигур и слегка моделирует объем, при этом он мастерски владеет линией, тонкой и изящной под его карандашом; живо схватывает позы, жестикуляцию, мимику лиц; точно передает костюмы, прически, пользуясь штрихом и густой тушевкой, то легкой, прозрачной, едва заметной, то плотной, насыщенной, бархатисто-черного тона».

Дружба с Иваном Брюлловым приобщила Лебедева не только к миру театра (завсегдатаем которого он будет и в Италии), но главное – к миру дома Брюлловых. Для художника в первом поколении вхождение в династическую художественную среду, конечно же, оказалось желанным опытом, позволившим ощутить свою полноправную причастность к творческому семейству, родство в котором определяют не кровные узы, а природные гены искусства. И хотя в эти годы он не имел возможности познакомиться с самым знаменитым представителем брюлловского клана – Карлом, который несколько лет пребывал в зарубежном творческом вояже, но их встрече суждено было состояться в Риме, куда Лебедеву выпал путь в пенсионерскую командировку.

Окончив в 1833 году Академию художеств с Первой золотой медалью и получив звание классного художника, он должен был еще три года оставаться для усовершенствования в Академии. Но «по уважению слабости физических сил, требующих пребывания его в лучшем климате, и во внимание к отличным успехам в пейзажной живописи» решением Совета Академии Лебедеву было предписано отправиться в Италию. В середине мая 1834 года три академиста – Лебедев, Никитин и Дурново покинули Петербург. Об этом моменте биографии Лебедева в книге Юровой приводится факт, сообщенный первым его биографом Андреем Ивановичем Сомовым: « На пути <…> своем в чужие края он заехал в Дерпт, одел и обшил своих родных и наделил их суммою, вырученною от продажи бриллиантового перстня, пожалованного ему Государем». А в контексте творческой биографии художника Юрова делится собственным изысканием относительно небольшой картинки «В парке», которую определяет последней доитальянской работой Лебедева, написанной в дни прощания со своей родиной в Дерпте: «Картинка “В парке” оказывается значительно более эмоционально наполненной, чем все ранее созданные произведения Лебедева, и в результате этого наиболее впечатляющей из всех них. <…> Художник наконец-то находит себя, определяет свое восприятие, свое отношение к миру. Он ярко, увлеченно воспринимает теперь красоту природы, видит мир щедрым, пышным, наполненным, сверкающим радостными красками». В этой миниатюре Лебедев словно предвкушает ту живописную радость для глаз, которую он обретет в Италии.

 

Дорога пенсионеров в Италию пролегала через Берлин, Дрезден, Вену и продлилась четыре месяца. Лебедев знакомился с художественными коллекциями этих городов, впечатлениями от которых делился со своим учителем М.Н.Воробьевым, будучи уже в Италии: «Невидав Италии, мне Германия понравилась. Но вспоминая про нее здесь в краю блаженном – скучно в Германии. Незачто там не жил бы. Немцы честны, учены, хлоднокровны; но скучны. Художество у них почти скучнее их самих».

Иное дело – Рим, восторги о котором Лебедев не замедлит протрубить своему другу Ивану Брюллову: «Приятель дорогой Брюлло (Бесенок) Ах! Спешите скорее в Рим, в Рим – в столицу художников. Здесь славно! Ей Богу, славно! Мне без вас скучно – Что вы теперь поделываете? Возитесь все еще с вашей Финеллой – Сколько здесь художников, разных, с бородами и без бород. Один лучше другого. – Все работают на славу! – Я очень рад что здесь чай есть, и главное вечно лето – тепло. – Я уже успел у себя в саду сделать картину». Но увидеться со своим «бесенком» Лебедеву больше не придется – спустя несколько месяцев, в декабре 1834 года младший из Брюлловых умер от сухотки. Свое потрясение от его смерти молодой человек спешит разделить с другим своим приятелем, учившемся еще тогда в Академии, – Логином Фрикке: «Вы не можете представить, как это меня тронуло, хотя я и хладнокровен ко всему. – Чорт знает от чего этот необыкновенный Талант погиб – истинный художник (Академия много потеряла). Вы и он были мне всегда, с кем я все откровенно разделял, от Вас я никогда ничего не скрывал, – платите мне подобным. Берегите Вы себя ради Бога. – Он, бедный, не увидел Италии, Рима, рая художников (но отечество милее)».

К Фрикке, сыну помощника инспектора классов Академии, Лебедев проникся истинно наставнической заботой, поверяя ему собственные предпочтения, находки, секреты в пейзажном искусстве. Можно сказать, что в своих письмах к Фрикке, будущему академику живописи, Лебедев преподал своеобразный мастер-класс, основанный на открывшихся ему самому в Италии художественных истинах. Во-первых, он его сориентировал на мастеров старой школы – француза Клода Лоррена и голландцев Рейсдаля и Поттера, у которых сам учился естественности и непосредственности восприятия природы. «Всмотритесь хорошенько в картину Поль-Поттера, которая как мне кажется в первой комнате в Эрмитаже, где еще дорога так хорошо освещена, кажется на первом плане кто то на лошаде белой сидит. Смотрите, – наставляет Лебедев, – как эта вещь просто писана. – Видно сколько он с натуры учился! <…> Смотрите большие пейзажи Клодлорена, он Вам подаст идею о прекрасном – как совершен Рюиздаль в северной природе, так Клодлорен в южной – Будите вы здесь, вы увидите с какою точностью изучал он натуру. <…> Голландцы доказали, что и из самой простой природы что сделать можно». В названных художниках Лебедева привлекали простота манеры, умение восхищаться красотой самых скромных пейзажей. И об этом трепетном отношении к натуре он буквально умолял Фрикке: «Ради Бога работайте как можно проще, копируйте Натуру да и только; не манерьте».

Любопытно проследить по советам, касающимся технических тонкостей, как Лебедев предостерегал своего «подопечного» от тех недостатков, которых сам не избежал в своих ранних работах. Прежде всего, он видел необходимость в преодолении ощущения «непространственности» картины, поэтому не раз повторял: «Самое важное о чем я Вам говорил и опять говорю: если Вам удастся соблюсти – главное – рильев – чтобы план от плана делился, постепенность тени и света. <…> Что есть пейзаж? Обмануть зрителя перспективой, коль скоро в картине есть удаление, картина уже интересна». А придя к пониманию особой прелести прозрачной живописи, Лебедев все же не изменял и своему пристрастию к густым слоям краски, в стремлении передать пышность и изобилие пейзажной растительности. «Не пишите толсто, чем тоньше, прозрачнее, конечно, тем лучше», – внушает он Фрикке и тут же оговаривается: «Но впрочем было бы хорошо, все равно». Насыщенную многослойность красок Лебедев умело уравновешивает распределением светотеневых акцентов. «Смотрите чтобы у Вас была счастливая масса теней и света, но чем больше теней тем лучше. Сохрани Вас Бог от Английских теней, у них это уже через чур утрированно, даже глупо», – предупреждал он Фрикке.

За довольно короткий срок солнце Италии преобразило его излюбленные композиции затененных арочных аллей светоносностью воздуха. «Здесь совершенно все иначе, – пояснял он Фрикке, – все тоны – все краски гораздо деликатнее – Ефекты, которые составляют красоту нашей природы – здесь они ни к чему не служат». Темный колорит, присущий его ранним работам, сменяется лиричностью светлых красок. Наибольшей просветленности художник достигает в картинах «Вид окрестностей Альбано близ Рима» и «Пейзаж с коровами». (Кстати, о «Пейзаже с коровами», который мне кажется самым притягательным и запоминающимся. Не могу согласиться с мнением Юровой, считающей, что «коровы, отдыхающие под деревом, – наиболее слабая часть картины». По-моему, при всей реалистичности изображения белой коровы, есть в ней и некая магия священного животного, которое здесь даже становится источником света.) В этих двух картинах заметно переменился тон романтизма Лебедева – от прежних открытых эмоций к тихой созерцательности. Он считал выбор верного тона одной из первых забот художника. «Старайтесь попадать сразу в совершенный тон», – писал он Фрикке в одном из первых своих писем из Рима. И об этом же напоминал спустя время: «Когда начнете с натуры работать, то старайтесь найти прежде весь общий тон (efect) – а потом выбирайте сколько успеете».

При всем своем восторженном поклонении натуре Лебедев не мыслил художника в роли прилежного копииста. Вдохновляющую пейзажиста природу важно одухотворить своим отношением к ней, своим настроением. Словом, пейзаж – это не просто картинка природы, а и в равной степени отражение чувств и дум его исполнителя. «Мы говорим теперь как художники а не как работники, – писал он Фрикке, – надобно понимать, где копировать где прибавить где убавить. Старайтесь найти натуральный интерес. Художество есть занятие, где непременно было бы видно, что художник сколько нибудь думает». Лебедев один из первых русских живописцев подошел к написанию психологического пейзажа, проникнутого состоянием его создателя. Он предвосхитил ту пейзажную линию, которая станет определяющей в творчестве другого самородка – Федора Васильева (1850 – 1873), чей талант был столь же велик, а жизнь столь же коротка. «Помни: пространство, которому, кажется, ничего // не нужно, на самом деле нуждается сильно во // взгляде со стороны, в критерии пустоты. // И сослужить эту службу способен только ты», – призовет в своем «Назидании» Иосиф Бродский. Это служение пространству естественным образом отразилось в творчестве Лебедева. А главным постулатом над всеми своими советами он любил повторять: «Гармонию не теряйте».

Насколько Лебедев преуспел в мастерстве за два года пенсионерской командировки, позволила судить академическая выставка 1836 года, куда он прислал три картины: «Аллея Альбано близ Рима», «Аричча близ Рима», «Вид Кастель-Гандольфо близ Рима». И вновь рецензенты не скупились на свои похвалы. «Лебедев, еще ученик во время последней выставки, правда ученик отличный, в нынешнюю явился уже мастером своего дела, – отмечал обозреватель журнала “Библиотека для чтения”. – Его три лесных вида Италии отменно хороши, даже прекрасны; но более всех прекрасен средний (“Аричча близ Рима” – Л.Д.). Когда вы остановитесь пред этими тремя пейзажами, посмотрите на лес, покрывающий гору на средней картинке, и скажите искренно, есть ли лес лучше этого на свете». Впечатляющий отзыв о даровании Лебедева оставил писавший об этой выставке в «Художественной газете» Нестор Кукольник, поклонник романтизма, литератор, уже успевший прославиться своей драмой «Рука Всевышнего отечество спасла». Силу и талант художественного проникновения Лебедева в жизнь природы Кукольник уподобил шекспировскому выражению душевных страстей: «Страшно подумать, что если бы вокруг Петербурга раскинулась бы природа, столь пламенная, сочная, жизненная, как вот эти три пейзажа Лебедева. <…> Разве эти виды оставляют что-нибудь желать. – Не много: устою пылкого, исполинского таланта; зрелости сил; экономии в красках, столь дерзко расточаемых нетерпеливым, но могучим чувством. <…> Природа делает живописцев, подумал я. <…> Из пейзажей петербургских и итальянских Лебедева я заключаю, что талант есть только умение читать в природе быстро и понимать смысл ее божественных иероглифов. Лебедев отличается от многих сохудожников, по моему мнению, творческою теплотою, особенною поэзиею своего художества; ему мало верности, сходства, портретности; он дерзает подметить и передать зрителю жизнь дуба, платана, точно так же, как напряженный духовным созерцанием Шекспир – зной души смятенного бурною страстию».

В конце того же 1836 года Лебедев показал на ежегодной Римской выставке новые работы – «Альбано» и еще один «Вид окрестностей Альбано близ Рима». «В выставке участвовали многие известные пейзажисты, в их числе Катель, Марко и другие. И не смотря на это, – замечает Юрова, – первенство получил, по общему мнению, М.Лебедев. <…> Талант молодого пенсионера Академии завоевал признание не только в России, но и в Италии, стране художников». Сам же Лебедев с радостью осознавал в них свое движение в сторону света и простоты. И сетовал, что этого пока еще не увидел Фрикке: «Жаль что Вы их не можете видеть, совершенно в другом роде, – нет больше той черноты – того ефекта – Все гораздо проще – и гораздо все тоньше – нет больше тех налепленных красок – я вижу что совсем не в том дело. – И совершенно на месте окончены».

Лето 1836-го стало для двадцатипятилетнего художника тем этапным моментом, о котором он с определенностью мог сказать: «Я совершенно переменился (в живописи), перестал ткать красками, делать эти эффекты, которые мне прежде так нравились. Человек день ото дня делается умнее. Впрочем оно и не могло быть иначе: надобно было перепробовать все, чтобы наконец попасть на что-нибудь путное». Произошедшими в себе метаморфозами Лебедев спешит поделиться с известным художественным критиком, издателем «Журнала изящных искусств» Василием Ивановичем Григоровичем: «Мало по малу начинаю сбрасывать все предрассудки. Натура мне открывает глаза; – я начинаю делаться совершенным рабом ее; или, лучше сказать, влюблен в природу. В моей последней картине Вы не увидели бы больше той детской красивой кисти, множества налепленных красок, эффекта. Все это гораздо проще. – Вы не можете себе представить, какая радость, когда дело идет на лад».

И эта возрастающая радость будет наполнять его картины 1837 года, в который он входит с ощущением творческого подъема и в котором ему не суждено будет дожить до осени, погибнув на взлете среди буйного цветения лета. Еще смелее и выразительнее проявилось свойственное лебедевским пейзажам стремление вовлечь зрителя под роскошные шатры столетних дубрав на уводящие в таинственную даль аллеи. Ведь он считал картину, в которую «можно итти», «бесценной вещью». Но Лебедев уже не только приглашает войти в свой пейзаж, а сам делает шаг навстречу зрителю, так приблизив изображение к нему крупным планом, что тот будто оказывается внутри картины. Особой наглядности этот прием достигает в таких его последних работах, как «Альбано. Белая стена», «В парке Киджи», «Аллея в Альбано». В марте этого года, как раз во время создания вершинного в его творчестве полотна «В парке Киджи», Лебедев обращается к Фрикке с совершенно конкретным заданием, ценную суть которого только что постиг на собственном опыте: «Теперешнее лето, которое скоро настанет, возьмите большой холст – начните только одну картину – Выберите какой-нибудь крупный вид – что нибудь совершенно русское – какую нибудь русскую деревню. – Впрочем что Вас афрапирует – и главное как можно вернее с натуры – чем Вы можете сделать Вашу картину натуральнее – будте уверены, тем картина Ваша больше понравится… И постарайтесь написать по шире… – Как можно проще – т.е. чтобы казалось – что вовсе не писано – пожалуйста не щеголяйте не кистью не ефектом. – Натура. Вы не бойтесь если Вы не успеете окончить – старайтесь дать прежде всего общий ефект – как скоро у Вас найдено общее, уже Ваша картина кажется окончена. Главное чтобы план от плана делился. И чтобы Ваша картина имела массу. Если Вам придется писать деревья – то главное старайтесь найти общую форму – а об листиках не столько хлопочите – (я Вам советую посмотрите… на Клодлорена – посмотрите как у него все массивно… как все крупно – какая гармония…). Не бойтесь марать – лисировать – как попало – чем попало – лишь бы было натурально».

И вновь в который раз Лебедев повторяет Фрикке имя французского живописца Клода Лоррена, в котором более всего он поражался тому, «как все предметы делаются от неба». И хотя, как считает Юрова, «несмотря на увлечение в Италии Клодом Лорреном, продолжить его линию в пейзаже М.Лебедеву было не суждено», но он своим воспеванием благороднейшего храма деревьев словно старался прорасти ими к источнику света – в небесную высь.

Даром ли один из самых больших романтиков ХХ века Антуан де Сент-Экзюпери назовет дерево «силой, мало-помалу сливающейся с небом». В небе Лебедева царствует дневное светило: «Сколько мог старался дать дня моим картинам – что мне довольно удавалось. Все кто видели на ето обратили внимание», – напишет он в октябре 1836 года. А в своем последнем письме, отправленном из Неаполя М.Н.Воробьеву, недомогающий от уже неотступной болезни Лебедев обмолвится еще с надеждой своему учителю, мастеру лунных пейзажей: «Как скоро я себя совершенно поставлю на ноги, хочу начать писать ночь, т.е. что-нибудь из Неаполя, чтобы не совершенно быть праздным».

Столь солнечный для Сильвестра Щедрина город-праздник Неаполь для Лебедева окрасился в город-ночь. «Худо, очень худо я сделал, что приехал в Неаполь, но теперь уже делать нечего, отдать себя на произвол судьбы – упрекать себя, лишь вредить себе. Прощайте почтеннейший Максим Никифорович. Ваш ученик Михаил Лебедев». Ночного пейзажа создать ему не пришлось. Впрочем, можно ли это утверждать с определенностью, ведь, как уточняет Юрова, «не все его произведения лета 1837 года нам известны – часть из них осталась в Италии». Лучшие работы Лебедева были собраны П.М.Третьяковым, но и в коллекции Русского музея он объемно представлен полотнами, рисунками, акварелями.

Художественное наследие Лебедева, прославляющее дивную гармонию земной красоты, может служить подлинной иллюстрацией, даже своего рода наглядной агитацией к призывам горячего защитника леса Михаила Львовича Астрова, кстати, тезки художника. Пожалуй, под проповедями этого чеховского персонажа (появившегося поначалу под фамилией Хрущов как заглавный герой в пьесе «Леший») подписался бы и сам Михаил Иванович Лебедев: «Леса украшают землю, <…> они учат человека понимать прекрасное и внушают ему величавое настроение. Леса смягчают суровый климат. В странах, где мягкий климат, меньше тратится сил на борьбу с природой и потому там мягче и нежнее человек; там люди красивы, гибки, легко возбудимы, речь их изящна, движения грациозны. У них процветают науки и искусства, философия их не мрачна. <…> руби леса из нужды, но зачем истреблять их? <…> исчезают безвозвратно чудные пейзажи, и все оттого, что у ленивого человека не хватает смысла нагнуться и поднять с земли топливо. <…> Надо быть безрассудным варваром, чтобы жечь в своей печке эту красоту, разрушать то, чего мы не можем создать».

Все-таки будем верить, что чудным пейзажам Лебедева не случится в отдаленном будущем оказаться мифическими картинками ископаемой природы.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская