Пепел под гранатовым деревом

Пепел под гранатовым деревом
Сергей Параджанов – Сержик, как его звали в детстве, да и потом тоже… В Тбилиси он жил на параллельной с нашей Судебной улице с отцом, матерью и сестрой. Семья была состоятельная, что в те времена особо проявлять было нельзя: мать носила дома бриллианты и снимала их, выходя на улицу. Отец занимался тем, что в нынешнее время назвали бы риэлтерством, и был известен в обществе как «Иосиф Прекрасный». Сержик учился в школе № 42 и спускался из дому на проспект Руставели по Давидовской (наш дом был второй от угла), и еще он ходил с маленьким чемоданчиком в балетную школу при опере. Мы с ним встречались в семье моей подруги Лины. Эвелина была приемным ребенком, и ее родители старались сделать все возможное для осуществления ее благополучной жизни. Они собирали у себя кучу детей и устраивали веселые утренники. На них Сержик, учившийся в балетной школе и отлично разбиравшийся в танцах, затевал пляски индивидуальные и «хороводные». Во время войны нашу школу № 57 забрали под госпиталь, весь состав учащихся и преподавателей втиснули в школу № 42, и мы с Сержиком оказались в параллельных десятых классах. Учился он так себе, на уроках поигрывал в карты… В то время еще не было многотомной «Истории КПСС», но мы должны были в ней разбираться, и директриса Лидия Юрьевна читала нам, по мере своих возможностей, лекции, а мы, тоже по мере своих возможностей (и не умели, и с тетрадями был напряг) записывали их. Кроме того, нас обучали военному делу. Все мы, и мальчики, и девочки, разбирали и собирали винтовку, и военрук таскал эту задрипанную защелку по классам. Мальчики, которые после школы должны были попасть в военное училище или прямо на фронт, отчеканивали на школьном дворе парадный шаг и лазали по воткнутому шесту на второй этаж. Девочек обучали (да какое там!) на медсестер, вернее – примитивному санитарному делу.
Юность Сергея озвучена была несколькими громкими историями. С женой и сыном Параджанова я не была знакома, сам он с ними после переезда в Ереван редко общался, ближе ему был племянник, сын сестры. В Ереване он снимал картину «Цвет граната», мой муж поэт Геворг Эмин одно время, когда считал, что это биографическая картина о Саят-Нове, был задействован в ней редактором, и Сергей бывал у нас дома.
Время шло, люди старели, наступили болезни. Мой муж и Сергей однажды оказались вместе в больнице лечкомиссии. Я навещала Геворга в палате. Параджанов был в плохом состоянии, он ощущал близость конца. В один из последних дней, когда он уже почти не разговаривал и не реагировал на окружение, он спросил меня: «Вспоминаешь Тбилиси?» Тбилиси – прекрасный город, приближенный к русской и европейской цивилизации, ставший для него началом пути…
Сергей Параджанов – необычный неосуществленный талант. Талант не для снятия одной, двух, трех картин. Это талант внесоциальный, надреальный. Может, и проявился бы в третьем тысячелетии. Мир его витающему в космосе духу.
 
Арменуи Эмин
 
 
Геворг Эмин
 
Цвет граната
 
Да нет, в этом мире –
Что бы ни говорили –
«Где-то, увы,
Что-то криво…»
 
…Поспевал гранат –
Награда твоего дара,
И чудо интуиции –
Как добро и причастие
Досталось бы миру,
Человеку и веку…
 
Он должен был поспеть,
Налиться, покраснеть,
Должен был надтреснуть,
Как сердце матери и поэта –
И дерево должно было
Протянуть свои зеленые ветви
И одарить его чудом…
 
Но… рядом с гранатом бывает клинок,
Но на гранат поднимают нож,
А те, кто с ножом,
Шутить не любят.
 
И гранат был убит.
Он был растерзан сапогом в застенке,
Не дойдя до мира,
Века и человека…
 
Был убит, растерзан.
 
И вкусили мы, увы, лишь…
Цвет этого граната
(Что был кровав),
Не насладившись ни
Его прекрасным видом,
Ни вкусом и ароматом…
 
И как мы могли
Это сделать, скажи,
Когда в этом мире,
В этом пустом мире
«Где-то, увы,
Что-то криво…»
 
Душа моя, дай-то Бог,
Чтобы подобно этому лживому миру
Ложью оказалась эта тяжкая весть,
И я мог бы порвать и сжечь этот реквием,
Рассыпав его горячий пепел под гранатовым деревом.
 
Написано Геворгом Эмином 26 сентября 1977 года в Ереване на каком-то совещании, когда по рядам прошла весть о смерти Параджанова, впоследствии оказавшаяся ложной.
 
 
Предлагаем вашему вниманию фрагмент из книги Тамары Шевченко «Жизнь как она есть»
 
 
ИСТОРИЯ ОДНОГО ПРОЦЕССА.. (Из дневника Тамары)
 
С утра холодно, моросит дождь, и вдруг солнце, жара и почки торопливо раскрываются, и деревья жадно впитывают своими изумрудно-зелеными листиками свет и тепло. Пробуждение... Весна. Ветреная, переменчивая, а все равно прекрасная.
А когда тебя везут в закрытой темной машине, когда наверху окошечки, как щелки, когда ты в арестантской одежде и рядом сидят два солдата, и не дают повернуть голову ни вправо, ни влево, а велят держать ее только прямо... Какая она тогда, эта весна, и чувствуется ли она вообще?
Он открыл свои солнечные и такие всеобъемлющие, полонящие тебя целиком глаза, он их открыл и посмотрел на меня. Он ответил:
— Чувствуется, еще больше чувствуется. Сегодня меня в первый раз везут по улицам города, но и спиной я вижу... И эти каштаны, открывающие почки, и этих людей, которые вольно идут, куда захотят! И не смотрят на деревья, на траву, и не глотают так воздух, как я... Четыре месяца я втягивал в себя густой махорочный дым (в камере все курят — я отдавал им деньги, чтоб они покупали курево и дымили, и наслаждались... единственная их радость).
Нет, это — не его... Он скажет — «единственное их тепло, их добро»!
А я ведь не курю. Я только дышал... И потому сейчас в машине с зарешеченными щелками для меня — весна! А вдруг перед воротами суда я увижу хоть одно знакомое лицо.
«Их было так много, — думаю я, прибавляя шаг, — где они все теперь, ваши друзья? Они зачастую не вмещались в двухкомнатной квартирке и стояли на площадке и далее на лестнице, и все шли, шли к Вам — на Ваш смех, на Ваш удивительный юмор...»
Я, Тамара Степановна, тоже ваш друг. Иду по улице, мимо здания суда, и передо мной плывут Ваши глаза, они сегодня преследовали меня всю ночь и сейчас держат, не отпускают. Я все говорю и говорю с Вами и ощущаю: машина едет, уже подъезжает, уже выводят! Увидеть, еще увидеть, только один раз.,.
...Светло-кофейное здание, внизу на окнах массивные решетки, стоит на самой красивой площади — напротив воздушное голубое тело златоглавой Софии, гетман Богдан с булавой на коне, скверы, заросшие старыми деревьями, с древними каменными бабами и фонтанами. Сколько раз я сюда приходила, чтобы полюбоваться памятником и Софией. И никогда не замечала. Ни этого здания, ни этих решеток.
Неужто здесь сегодня судят Вас? Судят добро и радость! Судят талант! И никого нет... Никто не может крикнуть — отдайте, не смейте, не позволим!
Оглядываюсь... Да, я тут одна. Не защищать пришла, а только взглянуть... Топчусь на месте, возле здания суда. Куда идти, где найти? Поворачиваюсь лицом к скверу — сквозь нежную зелень видна группа людей на скамейке, у фонтана. Смотрю на них, и они смотрят. И вдруг, как по команде, поднимаются и шагают через дорогу. Меня начинает знобить. Они все тут — самые талантливые, самые умные и благородные. Художники, скульпторы, архитекторы... В последний раз я видела их, когда Вы, как всегда, блистали остроумием и расставляли кузнецовский фарфор, и сами готовили сациви. Все было великолепно — изысканно сервированный стол, букетики васильков и ромашек среди больших голубых тарелок и картина Григория Гавриленко, которая висела не на стене, а на канделябре: чуть надтреснутые, трогательные и очень печальные (хотя и розовые) розы, как живые, покачивались перед глазами. И гобелен польской красавицы, так похожей на Вашу жену Светлану. И вдруг неожиданно — кусочек редкого туркменского ковра со стены и сделанный Вами портрет из мозаики.
Квартира находилась на площади Победы — внизу грохотал пыльный город. Но вы задернули окна матерчатыми шторами и создали свой мир. Необыкновенный натюрморт, неожиданная композиция из цветов и вещей, портрет из цветных осколков стекла. На двери бубенчики, в ванной комнате пустая позолоченная рама и над ней цветок. Раскроешь дверцу кухонного шкафчика, а она вся обклеена старинными фотографиями — лица давно ушедших, лица из другого времени: мужчины с аксельбантами на плечах, с орлиным профилем и гордо посаженной головой, глазастый большелобый юноша во фраке, красавица, затянутая в черные шелка, глядящая на тебя из-под ажурной широкополой шляпы-цветка. Ваши вещи, безусловно, живые. Двигаются, никогда не привязаны к одному месту, сегодня так, а завтра совсем по-иному. Вы в них вкладывали столько любви и своего вкуса, что они очеловечились и по-своему заговорили. Потому и шли люди — шли насыщаться, шли почувствовать себя добрее и глубже. Вам десять лет не давали работы, Вас заживо погребли, а Вам необходимо было творить. Талант переливался через край, талант захлестывал Вас — и Вы двигались среди своих вещей, меняли их местами, переставляли, обновляли, создавали бесконечные интерьеры... Вся квартира была пронизана творческой энергией: ее излучали не только Ваши солнечные глаза, но и небольшие, мягкие руки, гибкий, музыкальный голос, и все Ваши движения, вся быстрая, легкая фигура. Вы щедро раздавали идеи, сыпали находками и откровениями. Вы не скупились отдавать, ведь от этого Вы становились богаче.
...Параджанов читал сценарии, смотрел материалы фильмов, помогал их монтировать и всегда, как дитя, радовался чужой удаче и переживал, чувствовал себя несчастным, прикасаясь к бездарному. Зависть была ему чужда, потому, я думаю, и открывались ему навстречу людские души. Художники и режиссеры, писатели и поэты, скульпторы и музыканты и даже авиаторы, и даже милиционеры и просто дворник, и просто солдат, обыкновенный рядовой человек всегда обогащался, попадая в его квартиру. Он их всех любил, и так же творил, как свои вещи. Есть нелюди и человеколюбцы. Параджанов относился к жаднолюбам, и в чем-то повторил поэта Максимилиана Волошина. Слова, сказанные Александром Федоровичем Кони о Волошине, можно полностью отнести и к нему: «Природа дала ему неизреченный дар: сидят за столом совсем мертвые люди, тлеющие угольки. И вдруг приходит он, берет их к себе на ладонь, дунул — и они засияли. И вот уже бушует пламя. Он интересовался каждым, и этот каждый сбрасывал всю шелуху, все наносное, и неожиданно обнажалось прекрасное, сокровенное».
 
И вот сейчас они стоят, эти люди, несчастные, беспомощные... Суд закрытый, за плотно затворенной дверью находитесь Вы, и Вас в чем-то обвиняют... В коридоре, у стены застыла Светлана. Она похожа на мадонну: точеный нос, выпуклый лоб, стройная шея, голубые глаза с чуть припухшими веками и две слезинки на бело-розовом лице. Все классически красиво и напоминает старинный гобелен, висящий в вашей комнате.
Тут же сидит иссохшая дама в мехах — художница Лидия Тихоновна Баикова и хрупкий, черноглазый, похожий на мальчика режиссер Миша Беликов, и заросший бородой скульптор Фуженко, и сероглазый с бледным, прорезанным глубокими морщинами, хотя и молодым лицом, известный на Украине скульптор Рапай. Все это свидетели, они должны давать показания и говорить какие-то слова о человеке, которого судят. Но они и друзья, влюбленные в подсудимого, так же, как и я... И их призвали свидетелями?
— Значит, все обойдется хорошо, — говорят они, — значит, справедливость восторжествует, иначе нас не брали бы в свидетели! Безусловно, безусловно, это недоразумение, суд оправдает его.
Я внимательно смотрю на них, мне кажется, это сон, — ведь совсем недавно они сидели на удобной дубовой лавке, а не на этих страшных казенных стульях, и за их спиной не было серой стены, а стояли цветы. Они пили красное вино и ели сациви с орехами. А подсудимый был тогда хозяином. Смуглый, искрящийся весельем, он подбрасывал гостям сотворенную им еду, и очень радовался, когда они восхищались его кулинарными способностями.
Я быстро иду по коридору, сейчас, сейчас войду, распахну дверь, крикну:
— Сергей Иосифович, родной, почему Вы здесь? Вы, талантливейший режиссер, добрый, честный человек, — под стражей? Взаперти? Пойдемте быстрее, там за дверью Вас ждут друзья. Все здесь собрались и все ужасно по Вас соскучились. Отпустите его, разве вы не видите, это же Параджанов! Он никому никогда не сделал зла, и его нельзя изолировать от людей. Он нужен им.
Но не успела я еще подойти к двери, а передо мной солдат. Я показала на дверь — «разрешите хотя бы посидеть тут, чтобы услышать голос...». Солдат, синеглазый молодой паренек (вероятно, призвался сразу после десятого класса), ответил сочувственным взглядом.
— Не могу, — шепотом, по складам произносит он и кивает в сторону сидящего на стуле, напротив заветной двери. Это человек в штатском, с закрученными колечками тонкими усиками, будто процеживает меня через острый прищур своих серых глаз.
Ага... «Сатана тут правит бал». Вас судят черти. Теперь я вижу, как их много. Соседняя с помещением суда комната набита людьми в штатском. Они распоряжаются солдатами, контролируют суд, встречают и провожают свидетелей. Пришитая Вам уголовная статья — фикция, Ваше дело ведется руками Ада!
...Дверь открылась, вышел Юрий Ильенко. Оператор, создававший вместе с Вами «Тени забытых предков» — фильм, даровавший Украине мировую известность, фильм, после которого Ильенко стал режиссером своего самостоятельного фильма — «Белая птица с черной отметиной» (золотая медаль на международном московском фестивале). Теперь он свидетель. Парадоксальная личность по отношению к Вам. Вы его любите, он Вас то любит, то ненавидит. Я вздрогнула, Ильенко окружили все Ваши друзья: «Ну как? Что он сегодня? Какой у него вид?»
— Я все сказал, — объявил он так, чтобы «слуги ада» не напрягали слух, — сказал, что Параджанов великий режиссер, сказал, что он мой учитель. Я сообщил о письме, которое написали в ЦК партии режиссер Тарковский и писатель Шкловский.
«На этот раз в нем торжествует доброта, — подумала я, — и лицо у него сейчас такое же красивое, как в тот незабываемый вечер, когда я познакомилась с Вами». Тогда Вы были без седины, без сетки морщин, в которую Вас со временем поймали страдания — гладко-бронзовое обличье с дерзким взглядом, черной бородкой и черными, вьющимися над громадным лбом волосами. И Вы вошли в мой дом, как победитель, окруженный свитой рожденных «Тенями» талантов — похожая на лань, красивая большеглазая женщина, сосредоточенно-углубленный в себя, мужественный бородач, и еще один бородач, высоченный, всем своим обликом напоминающий древнегреческого философа, и женщина, уже в возрасте, с классически правильными чертами до сухости худого лица, одетая по-старинному в длинное черное платье с кружевным шарфом на голове, и юноша, по моим понятиям, ни больше ни меньше, как сам Аполлон, сошедший с Олимпа.
— Мы после просмотра фильма Параджанова «Тени забытых предков», — сказал мне муж, — Это поразительно, но это шедевр! Я пригласил всех к нам. Знакомься... Нужно отметить, наконец-то! Свершилось чудо! На серой глинистой почве киностудии Довженко выросла роза!
И тут, будто прорвало плотину, все стали целоваться и поздравлять друг друга с успехом. Древнегреческий философ (художник Юрий Якутович) смотрел, как Параджанов обнимал мужественного бородача оператора Ильенко и хохотал:
— А как ругались, вы бы посмотрели на них во время съемок.
— Вы нас спасли, вы оказались миротворцем, — сказала дама в кружевах, художник по костюмам Лидия Тихоновна Байкова.
— Я был и не за Параджанова, и не за Ильенко, — ответил Якутович, — я больше всего боялся, чтобы не оскорбили автора, я защищал Коцюбинского.
— А какие телеграммы шли с поля боя. Я больше всего боялся, чтобы режиссер не вызвал оператора на дуэль, — улыбнулся муж, — Ведь тогда не состоялся бы фильм...
— Ужас! Чуть поссорятся, сразу Сергей Иосифович депешу в Киев, — грудным, хрипловатым голосом сказала женщина-лань (актриса Лариса Кадочникова).
— Да, да, да! Посылали телеграммы, спорили, кричали! Но это был прекрасный шум, это была работа. Настоящая работа, — очень быстро и горячо, с мягким армянским акцентом проговорили Вы, — И главное, что нам не мешали. Вы, Святослав Павлович, человек новый, вы возглавляете комитет кинематографии Украины — комитет чиновников, а знаете, для чего он создан? — Параджанов обвел всех сияющими восторгом глазами, — Да для того, чтобы мешать рождаться чистому искусству. Да, да, да. Но у вас светлый и сильный ум. И вы нам не мешали. Вы сказали «серая глинистая почва»? А все почему? Мешают... Не дают удобрять. Разве у нас нет талантов? Вот посмотрите на Юру Ильенко. Он не только талантливый оператор, он может быть и режиссером, я уверен. А какой он нежный... Как ребенок! Такой мужик, а когда спит — стонет. Да, да, да, — Вы снова обвели всех восторженными глазами. — Не смейтесь! А Леня Осыка? Смотрели его диплом. «Входящая в море»?! В будущем студию могут назвать именем Леонида Осыки. Почему Довженко, только Довженко, а вдруг прорежется новый гений — Осыка? Постоянного ничего нет. Вот такой воробушек Леня Осыка тоже удивительно нежный человек...
Иопять все засмеялись, очень уж был похож Осыка на взъерошенного воробья.
— А Мащенко? — продолжали вы. — Этот маленький яростный человек готов взорвать всю группу, чтобы создать шедевр.
... Вы не хотели обидеть ни Святослава Иванова, назвав его чиновником, ни ЛенюОську, ни Мащенко, вы думали о них по-доброму, но что можно поделать: непосредственностью и образным языком Параджанова?! Он всегда приклеивал людям меткие клички, приклеивал не со зла, а от большого литературного таланта. Друзья понимали и смеялись, но обыватель не прощал и мстил. Вы наживали врагов. Это я поняла позже, много позже.
— Не мешайте нам. Не мешайте нам, и мы будем творить гениальные фильмы... — страстно убеждали Вы нового председателя Комитета
кинематографии.
— А мне фильм не нравится, — неожиданно тихо проронила я, его жена... — Он скучный и холодный, и музыка визгливая, и характеров никаких нет!
И сейчас, как вспомню, больно, и сейчас стоит передо мной то Ваше лицо. Какая-то беззащитность и детскость появились в нем. Брови полезли кверху, лоб наморщился. Вы подняли плечи, подошли к столу и схватили пышный пучок грузинской травы. Затолкали ее в рот и не удостоили меня ответом.
Потом, когда все уже сидели за столом, и много было поднято тостов, и много сказано приятных слов, Вы неожиданно повернулись ко мне, наклонились к уху и шепнули:
— А вы пойдите второй раз, посмотрите еще фильм. Обязательно пойдите. Ладно?
Явгляделась в добрые, чуть тронутые лукавством глаза. И повторила:
—Ладно...
И пошла... Сразу же, на следующий день пошла, хотя и была убеждена: иду напрасно — фильм мне все равно понравиться не может.
Смотрела в первый раз — была я одна Тамара. Второй раз посмотрела, что-то во мне изменилось, словно прозрела, и стала я другая. Новизна, необыденность, красота кадра, цвет... Я не могла уловить самое себя, и пошла в третий раз. А теперь сидела третья Тамара. Сколько же их во мне! Теперь я не видела цвета, не слышала музыки — все было совсем другое и опять новое. Добро и зло, жизнь и смерть, буднично-мелкое, суетное и большое, настоящее. Вот в чем фокус! В фильме было то, что испокон веков волновало человека — познать тайну жизни, не пройти тенью, мимо, мимо... «Тени забытых предков» — они притягивали меня, как магнит. Опять увидела афишу и опять пошла. И снова совершилось чудо — на этот раз потрясли люди. Почему я их не видела раньше? Это больше, чем характеры, это — символы. В конце я незаметно смахнула слезы и стыдливо отвела глаза от подруги. Ей фильм явно не понравился.
— Пойди, посмотри во второй раз, — посоветовала и не стала ничего объяснять.
Сейчас я думаю, что секрет «Теней» заключался в их удивительной, объемной многогранности. Они, как и «Джоконда», меняли цвет в зависимости от освещения, помогали зрителю раскрывать самого себя, в зависимости от его состояния и настроения.
Спустя несколько лет я рассказывала Сергею Иосифовичу о своих ощущениях — он небрежно махнул рукой: «Я уже ушел от этого фильма, давно его не смотрел и не буду смотреть, боюсь, что он мне остро не понравится!»
— Неправда, не верю, он бы и теперь Вам понравился.
Фильм не старел, он, как хорошее вино, от времени лишь набирал силу.
До «Теней» Параджанова как режиссера никто не знал. Теперь он приобрел известность не только в России. Призы в Аргентине, Испании, Японии, Франции (парижские газеты взахлеб писали об «Огненных конях» — так называли там «Тени»). 19 наград и такая, на удивление, долгая жизнь — фильм с триумфом кочует из одной страны в другую, годы все больше и больше приближают к нему зрителя.
А Вы, Сергей Иосифович? Что Вы делаете в это время? Ездите по «заграницам» и собираете лавры, или не сходите со съемочной площадки и снимаете новые фильмы? Нет, к сожалению, не произошло ни того, ни другого. Параджанов сидел у себя в квартире, на пыльной и шумной площади Победы и лихорадочно менял интерьеры, лихорадочно писал все новые и новые сценарии, лихорадочно принимал людей, старых друзей и новых поклонников. Сценарии браковались, люди хватали разбрасываемые идеи, пользовались советами и надолго исчезали... А потом, когда им было нужно, опять появлялись. «Дом Параджанова» был открыт для всех, и все это знали и без стеснения приходили, чтобы брать.
XX век — век, когда рвутся связи, когда цветет зависть и нарастает злоба. Стираются индивидуальности, люди все больше и больше становятся похожи друг на друга... Они не выносят явления планет, которые притягивают и вокруг которых приходится вращаться. А Вы были планетой, и, к сожалению, притягивали не только добро, но и зло.
XX век — технический век, он концентрирует и разделяет — Вы перешли в другое измерение и не умели отличать добра от зла, и выпали из века.
Чернота сгущалась.
Раньше вы делали средние фильмы, и перед Вами всегда горел зеленый свет.
Теперь он навечно стал красным. Новый фильм «Фрески Киева» был закрыт в самом начале — сразу же после просмотра отснятых проб. Фильм об армянском поэте Саят-Нове, который вы сняли в Армении, не пропускали на союзный экран, не выдвигали на фестивали, тщательно скрывали от западных продюсеров. «Саят-Нова» («Цвет граната») не был похож ни на одну киноленту, совсем как Вы,его создатель.
Попали в больницу с тромбом в глазу, с угрозой слепоты, нуждаясь в витаминах.
Вам приносили апельсины и гранаты, а вы ходили по палатам и раздавали плоды детям.
Как раз в это время бывший оператор и ваш последователь Ильенко отмечал премьеру «Белой птицы с черной отметиной».
Фильм получил золотую медаль на международном фестивале. Теперь уже его режиссер, Юрий Ильенко, стоял на сцене и пережидал, когда утихнут бурные овации. Он был эффектен, как никогда, в черном костюме, черноволосый, со взглядом, устремленным вниз, к корзине прекрасных алых роз. Он знал, кто их прислал, они напоминали о человеке, который сейчас тоже стоял, но не на сцене, а в больничном коридоре... Не в костюме, а в старенькой пижаме. Перед ним не было такого множества лиц, а только несколько, как всегда, приобретенных уже здесь, в больнице, друзей. Но радовался он так же, как его ученик, новоиспеченный режиссер Ильенко.
— Если я и не получу работу, если я и ослепну, все равно не страшно, потому что есть Юра, — говорили Вы своим слушателям. — Молодец! Я всегда знал, что он талантлив...
И Вы достали денег, чтобы послать несколько корзин роз на премьеру...
Розы у ног Ильенко вопили о справедливости. «Он без работы, слепнет... Он — твой учитель... Скажи хоть слово, вспомни «Тени». Но Ильенко не мог делить успех, он до него добрался с таким трудом. И Ваши розы ему мешали...
Сейчас, на суде, Ильенко вспомнил «Тени»... Я посмотрела на его смуглое лицо и встретила взгляд, и ощутила в нем холод: он защищал, но он не верит, что оправдают, значит, засудят...
— Я сказал суду о письме режиссера Тарковского и писателя Шкловского, сказал специально, чтобы об этом услышал Параджанов, — говорил нам, стоящим под дверью, Юрий Ильенко. — Я сказал и об этих строчках, появившихся в газете, достойных лишь грязной клеветнической бульварной прессы.
...Представляю, как Вы радовались, слушая Юрия Ильенко.
— Вы читали, Тамара Степановна? — обратился ко мне кто-то из присутствующих. — Вот оно, это письмо, а вот номер газеты...
По рукам ходила копия письма Шкловского и Тарковского. Они писали о необычайной ценности режиссера Параджанова: он создал всего два фильма — «Тени забытых предков» и «Саят-Нова» («Цвет граната») и прославился на весь мир, он полон творческих сил, энергии и может принести большую пользу своему народу. «Мы не знаем, за что его судят, — писали Шкловский и Тарковский, — но умоляем отнестись к нему снисходительно. Взвесьте, насколько большие потери понесет государство, загубив такого режиссера. Не повторяйте печальной судьбы Александра Довженко и Дзиги Вертова».
Шкловский и Тарковский не знали, за что Вас судят, и никто не знал, и Вы сами не знали... «Цени не приобретателей, а изобретателей, — писал оператор Дзига Вертов. — Противодействуй легкой наживе. Дай сеятелям пожать плоды своих трудов. Поощряй искусство смелых садовников, а не искусство срывающих яблоки».
И он, и Вы принадлежали к изобретателям, к смелым садовникам, и он, и Вы именно за это сидели без работы, подвергались гонениям и моральным мукам.
«Пытка ожиданием, — вопит в своем дневнике Дзига Вертов, — организм как натянутый лук. Состояние тревоги и днем, и ночью. Натянутые пружины нельзя отпустить. Лучше пытки обыкновенные — иголки под ногти, жариться на костре. Думал о себе, что всегда буду неутомимым. Нет. Загнали. Мозг устал так, что тело от ветерка валится».
Вы, Сергей Иосифович, пережили эти страшные пытки ожидания, закрытия фильмов, обещаний и отказов, перечеркивания ваших великолепных сценариев, но, видимо, этого оказалось мало — Вас подвергли пыткам «обыкновенным» — заточению в одиночной камере (Параджанов в одиночке — это равносильно сожжению на костре!)
Я передала письмо Тарковского и Шкловского сидящему рядом со мной парню и взяла вырезку из газеты «Вечерний Киев». Здесь в одной колонке с пьяницами, спекулянтами, ворами значился некий работник киностудии Параджанов. Оказалось, что он разрушил свою семью, а потом устраивал в доме оргии и осужден по 22 статье, как морально разложившийся тип. Я засмеялась, и все смеялась и смеялась, и от смеха у меня текли слезы. «Золотой волос с полотен Боттичелли, волос реальный, он из косы Светланы Щербатюк», — вспомнились мне строки из Вашей «Исповеди». Вы всю жизнь хранили этот волос, Вы всю жизнь любили единственную женщину — Вашу жену Светлану Щербатюк. «Параджанов разрушил свою семью» - какая наглая ложь. «Светлана Щербатюк — возлюбленная «Человека». «Человек» обнаружил волос спустя десять лет после развода.
«...По утрам «она» расчесывала свои золотые волосы, а я, разбуженный и сонный, еле различал ее контур в первых лучах солнца... Вычесанный слиток золотанебрежно наматывался на палец...
Снимался с пальца и летел в колодец моего трехэтажного дома... Квартиранты провожали его взглядом... слиток медленно опускался на ладонь айсорки-дрорничихи в пестром атласном наряде... Айсорка льстила... волосы можно сдать в «торгсин». И мне тогда так казалось...»
Из комнаты суда вышла Ваша жена Светлана.
— Я объяснила суду, — сказала она сразу же окружившим ее людям, — показала документы, свидетельствующие о том, что 14лет тому назад я сама разрушила семью. Сергей Иосифович уговаривал меня остаться, просил, угрожал, кричал, что «Бог и советские законы помогут ему сохранить семью». Но я была молода, глупа и ушла. Я сказала судьям, что все эти 14лет Сергей оставался прекрасным нежным отцом и преданным мне другом. Мы были друзьями и после развода. Я часто посещала его дом, и никаких оргий там никогда не было. Действительно, собиралось много людей, но все это были уважаемые и талантливые люди, и не только киевляне, но и москвичи, и не только москвичи, но и режиссеры, и актеры, приезжавшие из Польши, Югославии, Франции, Болгарии и многих других стран — почитатели таланта и своеобразной, обаятельной личности Сергея Иосифовича.
— Что сказал председатель? — спросила я.
— Меня выслушали очень внимательно, дали договорить до конца, не перебивали, но и ничего не ответили. Светлана поправила высокий берет на своей все еще «золотой» голове и приложила к глазам ажурный платочек. — А Сергей, когда слушал меня, схватился за голову: «Боже мой, что подумает обо мне мой мальчик. Бедный Суренчик, ведь он ходит в школу, и там тоже прочли эти грязные строчки!»
К нам шагнула какая-то незнакомая мне женщина в голубом пальто и сказала:
— Передайте ему, что написали не только Шкловский и Тарковский. Антониони, Феллини, Пазолини, Де Сика, Лелюш и другие — 22 лучших режиссера Италии, Франции и еще писатель Сартр переслали письмо в ЦК партии с просьбой о помиловании...
Я не могла без ярости слышать этих слов — «помилование». В чем его вина? За что его судят? Ведь судить надо тех, кто не давал ему работать... Я редко бывала у Вас в тот мучительный период, когда Вас «пытали ожиданием». Знала: Параджанов бедствует, ходит на барахолку и продает старый хлам. Я не имела возможности Вас видеть, страдала от терзающей Вас несправедливости, и не решалась к Вам прийти. Но потом переборола малодушие... И вот... Я с трепетом жму на кнопку звонка, готовя на всякий случай слова утешения. И вдруг:
— Знакомьтесь, Тамара Степановна, это талантливая виолончелистка, лауреат многих международных конкурсов, Марина Чайковская. Вы не слушали ее? О... У нее сильная мужская рука. Она высекает такие звуки — дух захватывает. Когда-нибудь мы устроим тут концерт. Посмотрите, она прелестна — похожа на античного мальчика, не правда ли?
Ничего не изменилось в лице Марины после ваших слов. Она смотрела на меня узкими, зелеными без выражения глазами. Крохотная, до предела тощая, остроносая, бледная. И, вместе с тем, действительно как античный мальчик. Трогательно, вероятно, смотреть, когда она сжимает большую виолончель, извлекая из нее могучие звуки...
— А это художник Гриша Гавриленко. Да, вы правильно взглянули — это висят его «Розы». А сейчас я вам принесу еще его рисунки к «Витязю в тигровой шкуре», — доносился уже из другой комнаты голос Сергея Иосифовича. — Великолепно, не правда ли? Ну, а вот возле вас Чиж, фехтовальщик с мировым именем. Представьте, он принес сегодня с собой все свои золотые медали! Покажи, Юрий, это красиво! Сейчас садимся, — сверкнули вы глазами к двери, над которой зазвенели колокольчики.
На пороге с блюдом в руках появился смуглый молодой человек. Его плечо коснулось колокольчиков, и они мелодично возвестили о начале застолья.
— Арсен! — представил его Сергей Иосифович. — Никто так не умеет готовить шашлыки, как он. Ах, я забыл вам представить моего друга Тамару Степановну. Она пишет хорошие сценарии и еще является супругой нынешнего председателя комитета кинематографии, который не дает эти сценарии превратить в кино.
Я взглянула в Ваши глаза и содрогнулась — в них была тоска затравленного зверя.
— Веду светскую жизнь! — как можно беспечнее сказали Вы, — Садитесь, садитесь к столу...
Около полуночи все расходились — радостные, беспечные, довольные встречей с Вами и Вашим царственным приемом. Каждого Вы провожали вниз и ловили такси, и даже оплачивали.
— Я восточный человек, иначе не могу!
А утром у Вас не было денег, чтобы поесть, и жили Вы зачастую впроголодь.
— Мне для себя ничего не нужно, ни из одежды, ни из еды, — говорили Вы и хватали со стола конфеты, яблоки, цветы, щедро награждая своих гостей в дорогу.
Нежный, любящий, всегда жертвующий собой для других Параджанов! «Зачем Вы такой, — кричало все во мне, — Не нужно! Опасно! Остановитесь».
 
Сейчас, сидя на этих казенных стульях, поставленных в ряд в узком сером коридоре,среди налетевших со всех сторон «работников ада», — я вспомнила неповторимо добрую улыбку и оранжевые апельсины, которые Вы дарили детям, и свои предчувствия...
Вы давно были осуждены, Сергей Иосифович! Карьерист и толстобрюхий обыватель не простил Вам необычности и того, что называют «не от мира сего»... Свои апельсины нельзя никому давать, за это судят!
Покоридору шел красномордый верзила лет тридцати семи. Испитое лицо с бегающими глазками, поднятые плечи. Его пугали наши глаза. Мы старались убить подонка-лжесвидетеля взглядами. Он был нанят, чтобы оклеветать Вас, он должен был показать, что режиссер Параджанов изнасиловал его — тридцатисемилетнего «ребенка»! «Ребенка», который на три головы выше самого «насильника».
Это Вы-то, никогда не обидевший даже мухи, всегда ненавидевший всякое насилие!
Трудно было придумать что-либо более парадоксальное, Суд действовал под грубым нажимом, и был лишен даже самой элементарной фантазии! Вам предъявляли самые нелепые обвинения. По городу ходили слухи — один невероятнее другого! Судят за то, что брал иконы из церквей во время съемок. Нет, нашли валюту! Нет, за гомосексуализм! Неправда, он распространял листовкии спекулировал. Нет, есть письмо от родителей — изнасилование семилетнего ребенка.
В московский Союз кинематографистов и на киевскую студию Довженко пришло письмо, подтверждающее эту клевету и позорящее Вас в глазах общественности.
Параджанова забросали грязью, чтобы лишить защиты, чтобы он потерял друзей, чтобы все от него отвернулись.
Четыре месяца шло следствие, и вот ярко-рыжее, лживое дерево обвинения стояло голым. Листок за листком отпадали все вымыслы.
Налицо был документ, свидетельствующий, что вы возвратили церквям все иконы.
Валюта оказалась всего-навсего одной старинной монетой, подаренной вам фанатом-коллекционером.
Все Ваше имущество оценили в 800 рублей, и таким образом обвинение в спекуляции тоже отпало.
Медицинская экспертиза отвергла обвинение в заболевании сифилисом.
Осталась лишь 22 статья — гомосексуализм. Но ведь это слишком мало — год условно! И вот Вам срочно шьют новое обвинение — изнасилование, но только не семилетнего, а 37-летнего, запуганного «слугами ада» подонка.
Мы все, пришедшие на свидание с Вами, сидим в один ряд у стены и тянем шеи к той двери, за которой Вас мучают. За ней только что скрылась красномордая «изнасилованная» жертва, там сейчас происходит невероятно глупое и комическое, и вместе с тем трагически жуткое действие.
Чертик с усами-локаторами искоса поглядывает на нас, потом поднимается и уходит в одну из комнат, туда, где сидят настоящие вершители сегодняшнего черного дела.
Солдат делает нам знак — можно подойти к двери. Этот юный паренек смотрит на нас с жалостью, он, видимо, чувствует несправедливость происходящего. Я прикладываю ухо к двери — Ваш голос — страстный, взволнованный. Он пронзает меня, как давно забытая любимая музыка. Не могу разобрать слов — лишь вибрирующие, такие искренние, интонации, и вдруг бешенство, ярость:— Да, да, изнасиловал! И его, и вас, и вас! Я изнасиловал всех сидящих здесь передо мной, и судей, и свидетелей. Всех, всех!
Молчание...
Потом спокойный голос вашего адвоката: — Сергей Иосифович, успокойтесь, этот человек подонок. — Нет, нет, он хороший парень, все хорошие, это я, я — подонок. — Он в невменяемом состоянии, — шепчет слушавший вместе со мной Миша Беликов. — Нужно остановить заседание суда, почему адвокат не объяснит, почему не прервет!
Никто из нас этого не знает. Сестра Параджанова Рузанна Иосифовна заключила договор с московским адвокатом Витвинским. Но следователь Сергея Иосифовича категорически запротестовал — он прикинулся честным, горячо сочувствующим своему подследственному человеком. И, конечно, Вы клюнули на эту удочку. По-ребячески наивный и доверчивый, Параджанов поверил в следователя. Отсюда пошло много бед — следователь оклеветал Вашу жену, Вашу сестру, друзей. Он сказал, что все они поверили в Вашу виновность и отвернулись от Вас.
Надо знать Параджанова! Вспыльчивый, импульсивный, как капризная весна... Он замкнулся в гордыне и отказался от свидания с близкими. Все было сделано для того, чтобы вырвать у Вас согласие на киевского адвоката. Кто он такой, этот молодой парень Тарас Довженко? Попросту подставное лицо, или, действительно, порядочный человек? Пока это остается загадкой. Факт налицо — Параджанов губит себя, он ничего не соображает, его захлестнуло обидой и слепой яростью. — Да, да, — кричите Вы. — Я плохой! Да, да, все хорошие. Я один плохой. Один!
Никто не прервал заседания.
Все выкрики заносятся в протокол. На бумаге они лишены ярости, эмоциональных интонаций, иронической окраски. На бумаге они утратили подтекст и читаются, как признание обвиняемым своей вины. И председатель суда, и судьи, и прокурор, и адвокат — все это понимают, но не останавливают, спешат записывать. Я отхожу от двери и устало сажусь рядом с Рузанной Иосифовной. Она маленькая, кругленькая — кубышка. Всматриваюсь в нее и нахожу вее глазах и улыбке Ваше обаяние, а в словах тот же неиссякаемый параджановский оптимизм. Прикрываю глаза, и вдруг слышу Ваш голос — Вы страстно, взахлеб рассказываете мне свой сценарий «Дремлющий дворец». Разве можно повторить Ваш рассказ? Все прекрасное возникает и тут же исчезает, все прекрасное неповторимо...
Явижу раскаленных солнцем идолов горы Чуфут-Кале и Ваши глаза и руки, жесты, строящие новый фильм. Ритм, краски, ощущения поэта и художника.
Вот она — хроника времен... «Крым XVIII-XX столетий. Крым, посещенный Пушкиным в 1823 году. Крым, посещенный императрицей. Крым, посещенный Великим полководцем. Крым, посещенный человеком в 1969 году». И Крым, увиденный мной, когда Вы говорили о нем!
Это не был сценарий — это были кадры из Вашего фильма. И как в «Тенях», я не была просто зрителем, а была участником, раскрывая новую себя в мелькающей хронике времен.
 
 

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская