Воспоминания Константина Кечека

Воспоминания Константина Кечека
Предлагаем отрывок из неизданных мемуаров армянского инженера Константина Кечека, написанных в США на русском языке о событиях в России 1917-1923 гг.
Константин Кечек (Кечекян) родился в 1907 году в Санкт-Петербурге, в семье хи­рур­га Амбар­цума Кечека, выпускника Петер­бургской военно-медицинской академии, с 1910 г. главного врача го­родской больницы и члена городской думы Нахичевани-на-Дону (близ Ростова, откуда он был ро­дом, и где с давних пор существовала армянская община), а в двадцатые годы – профессора меди­цины и де­ка­на медицинского факуль­тета новооб­ра­зо­ванного универ­си­тета Советской Армении, внед­рившего в Ар­мении принципы научной хирургии.
В 1930 г. Константин Кечек закончил Ленинградский Институт инженеров путей сообщения и поступил на работу в качестве инженера на строительство одной из ста­рей­ших гидроэлектростанций Армении Дзорагэс. В 1942 году его призвали в армию и от­пра­вили служить в инже­нер­ные войска в Крым. После разгрома Крымского фронта Кон­стан­тин Кечек попал в немецкий плен и до окончания войны пробыл в концен­тра­ционных ла­ге­рях. Незадолго до окончания войны он бежал из лагеря во Вроц­лаве в амe­ри­канскую зону оккупации (Штут­гарт), чтобы избежать насильственной репатриации в СССР. Затем до эми­­грации в США в 1949 г. он жил в Германии, где с группой армян за­ра­батывал на жизнь из­готовлением иг­ру­шек и шитьем обуви.
В США он перебивался случайными заработками, и только в 1955 г. ему уда­лось уст­ро­иться на работу инженером в фирме ErdmanAnthonyandAssociates (Рочестер, штат Нью-Йорк), спе­ци­а­ли­зи­ро­вав­шейся на строительстве мостов, где проработал до 1983 года. В 1981 году Нью-Йоркский Совет Аме­­риканской ассоциации гражданских инженеров удос­то­ил его звания «Инженера года».
К. Кечек умер в Рочестере в 2000 году.
В течение своей бурной и трудной жизни К. Кечек вел дневник, на основании кото­рого в 1971 го­ду начал писать воспоминания, не надеясь, что они когда-либо попадут на родину.
Предлагаемый читателю фрагмент мемуаров – редкий по драматизму и откровенности документ эпо­хи.
 
Гоар Мурадян
Марк Григорян
 
Первые годы после революции. 1917-1923.
 
Нахичевань, Новороссийск, Тбилиси, Озургети
 
Открываю сегодня еще одну страницу моих воспоминаний, относящихся к пе­риоду, сле­ду­ю­­щему за нашим отъездом, вернее, бегством из На­хи­че­ва­ни-на-Дону, в конце 1919 го­да. Для того, чтобы понять при­чину, вынудившую нас к бегству из давно насиженного семейного гнезда, где на­ша семья про­жила более десяти лет, мне придется дать краткое описание событий, про­и­зо­шед­ших в пред­шест­вующие годы, и картину создавшейся политической обста­новки в это время.
Мой отец Амбарцум Кечек (1872-1948) происходил из небогатой ар­мян­ской семьи, про­жи­вав­шей в этой ар­мян­ской колонии, состоящей из города На­хи­чевань-на-Дону и не­сколь­ких дере­вень и поселков, расположенных вблизи города, на рас­сто­я­нии 10-15 км. Эта колония об­ра­зо­ва­лась во время цар­ство­ва­ния Екатерины Ве­ли­кой, которая, же­лая за­селить этот пло­до­родный, но почти пустынный край, еще со времен Пет­ра отвое­ван­ный у Тур­ции, пре­доставила всяческие льготы всем пе­ре­се­лен­цам, же­лав­шим там обос­но­вать­ся. Вос­пользовавшись этой благоприятной ситуацией, груп­па крым­ских ар­мян, выходцев из турецкой Армении, переселилась в низовья До­на и ос­но­вала город На­хи­че­вань-на-До­ну и ряд по­сел­ков.
К описываемому вре­ме­ни город Нахичевань имел около 25 тысяч человек и яв­лял­ся как бы пред­местьем боль­шого промышленного города Ростова с населением в 150-200 тысяч жителей. Оба го­ро­да были соединены трамвайной линией, шедшей от Рос­товского вокзала по главной улице Ростова, име­ну­емой Садовой, а затем, пройдя че­рез полу­за­стро­­ен­ный участок длиной с полкилометра, переходила в главную ули­цу Нахичевани, именуемую Соборной. Линия кончалась на окраине Нахичевани, и вся дли­на ее бы­ла 7-8 км. Других трамвайных линий в Нахичевани не было, но Ростов имел в центре еще две пер­пендикулярные линии трамвая, шедшие от Дона к север­ным ок­раинам.
Мой отец был врачом. После окончания Ростовской казенной гим­­назии он пос­ту­пил в одну из луч­ших медицинских школ Рос­сии, Петербургскую Военно-ме­ди­цин­скую ака­демию, го­то­вив­шую вра­чей для русской армии. Пос­ле окончания Ака­де­мии он был послан для усовершенствования в области хи­рур­гии за границу и в течение двух лет по­бы­вал в Берлине, Париже и Лондоне. Вер­нув­шись обратно, он остался ас­сис­тентом на ка­федре хирургии Академии, где проработал до 1910 года.
В начале века (полагаю, в 1900 году) он женился на моей ма­те­ри, пе­тер­бургской ар­мянке Юлии Георгиевне Евангуловой (1880-1960). Ее отец, мой дед, был выходцем из гру­зин­ских армян, живших в Ка­хетии (за­пад­ная область Грузии) и занимающихся вы­ра­щи­ва­ни­ем винограда и ви­но­де­лием. Его име­ния сохранились за семьей Еван­гу­ло­вых вплоть до советизации Гру­зии, но де­душ­ка еще в середине прош­лого века пе­ре­се­лил­ся в Рос­сию и занялся коммерцией. Ко вре­мени рождения моей матери он имел ма­газин юве­лир­ных изделий Кавказа, а также кавказской мебели и ковров. Был он дос­та­точно ус­пеш­ным ком­мер­сан­том и жил до­воль­но комфортабельно. Он был женат на очень ин­тел­ли­гентной жен­щине, проис­хо­див­шей из Риги, из семьи по-видимому об­ру­севших нем­цев, что бы­ло официальной вер­сией, тем более, что по религии она была лю­те­ран­ка. Но я до­пус­каю возможность, что она про­ис­хо­ди­ла из еврейских выкрестов (т.е. при­нявших хрис­ти­­анство), что, впро­­чем, никого из на­шей семьи не ин­те­ресовало, по­то­му что мы с са­мо­го детства бы­ли воспитаны в духе космополитическом, и круг на­ших друзей и знакомых вклю­чал лю­дей самого разного происхождения.
Моя мама была одной из восьмерых детей… дедушка, сам почти без всякого образования, дал всем своим детям хорошее про­фессиональное образование. Моя мать была зубным врачом. После замужества в Пе­тер­бурге она от­крыла свой кабинет и в те­че­ние 10 лет занималась частной прак­ти­кой, вплоть до самого отъезда в 1910 году.
Успешная профессиональная деятельность моих родителей давала им воз­мож­ность обес­пе­чен­ной жизни и не помешала обзавестись семьей из че­тве­рых детей: двух стар­ших братьев Александра и Георгия, старшей сестры Нины и ме­ня, родив­ше­гося в 1907 году. Жили скромно, трудо­любиво, папа же за это вре­мя написал свою на­уч­ную дис­сертацию на тему «Хирургическое лечение волчанки» и по­лучил звание доктора медицины. В 1910 го­ду папа принял предложение от го­рода Нахичевань на должность главного врача го­род­ской больницы, и мы всей семь­ей переехали в На­хи­чевань. Я, бу­дучи трех лет от ро­ду, конечно, всего этого не пом­ню и пишу эти строки по рас­ска­зам моих родителей и, от­части, стар­ших братьев, ко­торым в то время было девять и семь лет. Нине было года че­тыре.
Наша жизнь в Нахичевани шла тихо и мирно до начала войны 1914 года. Впро­чем, даже и в во­ен­ные годы было так, хотя жизнь и несколько осложнилась и была со­пря­жена с тяжелой работой моего отца, который, будучи опытным хирургом, был за­нят не только в своей больнице, но и в нес­кольких во­ен­ных лазаретах операциями и ле­чением раненых. Но в целом на юге России, который всегда изобило­вал продуктами питания, кризиса в снабжении не было, и, кроме нормирования не­которых продуктов, та­ких, как чай или са­хар, всего было в достатке. Никто из нашей семьи не был воен­но­обязанным, что также умень­шало напряжение в семье. Ко­неч­но, военные поражения с по­терей части Польши и При­бал­тики тяжело пережива­лись всеми, и вместе со све­де­ни­ями о тяжелом про­до­воль­ствен­ном положении в Петрограде, бездарностью пра­ви­тель­ства, скан­дальными слухами, связан­ны­ми с име­нем Распутина и т. п., ложились тя­же­лым бре­менем на психику насе­ле­ния. А в На­хичевани с пре­об­ла­дающим ар­мян­ским на­се­­ле­нием вести о трагедии армян в Тур­ции также действовали угнетающе. И я, даже мальчиком семи-восьми лет, слушая разговоры старших, критику правительства и слу­хи о воз­мож­ной ре­во­лю­ции, также при­об­щался к тревоге, переживаемой всеми ок­ру­жа­ющими.
Многие либеральные интеллигенты, к числу которых принадлежал мой отец, со­чувст­вовавший пар­тии кадетов, стали уже поговаривать о том, что чем ху­же – тем луч­ше, понимая под этим, что ухуд­ше­ние позиций правительства и все воз­растающее не­до­воль­ство народа могут привести к уста­нов­ле­нию конститу­ци­он­ной монархии, что было мечтой многих умеренных интеллигентов.
В Ростов стали прибывать в большом количестве беженцы из Польши, а также це­лые учреж­де­ния, эвакуированные из Варшавы, в числе которых был Варшавский уни­верситет, нуждавшийся в научных работниках. Был объявлен конкурс, и мой отец был наз­на­чен на должность приват-доцента на кафедру хирургии и урологии.
Таким образом, к многочисленным обязанностям папы в гос­питалях и больнице добавилась еще и эта работа. Мы буквально не видели его целыми днями.
К этому времени Нина и я, закончив подготовительную школу, поступили в гим­­назию. Но про­у­чи­лись мы недолго.
С начала 1917 года атмосфера в городе стала тревожной. Из Петрограда по­сту­пали вести о про­до­вольственном кризисе, волнениях и даже забастовках рабо­чих и ан­ти­пра­ви­тель­ственных демон­стра­ци­ях, что было запрещено в военное время. На фрон­те в течение зимы не было особых пере­мен, но хо­ди­ли слухи о волнениях в ар­мии. Вой­на всем осто­чертела, и солдаты рвались домой. Шли разговоры о не­об­хо­ди­мости се­паратного мира, но правительство об этом и думать не хотело. Оно оставалось вер­ным своим союзникам – Англии и Франции, и такова же была позиция верховного ко­ман­дования армии (став­ки) и царской семьи.
И вот в конце февраля 1917 года наконец революция разразилась, и, хотя уме­рен­ные партии не тре­бовали отречения от престола, Николай Второй при­нуж­ден был от­речь­ся под давлением левых пар­тий, большинства на­ро­да и, главное, ар­мей­ских масс. Было образовано Временное пра­ви­тельство, где ве­­ду­щие роли играли умеренные партии. Временное правительство из­дало манифест, обе­щав­ший созыв Уч­ре­ди­тель­ного собрания при равноправном учас­тии всех партий для выработки кон­сти­туции, но од­но­временно объявило, что впредь, до созыва этого Со­бра­ния, Рос­сия бу­дет верна договорам, зак­лю­чен­­ным с союзниками, и будет про­дол­жать вой­ну до по­бедного кон­ца. Многие шаги Вре­менного правительства и, в част­ности, девиз о вер­нос­ти до­го­во­рам с союзниками, были явно недостаточны для удов­ле­творения ча­я­ний народа, до­бившегося свержения царской власти. Лозунги и про­кла­мации о про­дол­же­нии войны до победного конца показывали, на­сколь­ко пра­ви­тель­ство не пони­мало на­строения масс и армии, где уже намечались сле­ды раз­ло­жения и протеста.
Временное правительство назначило военным министром Керен­ско­го, поль­зо­вав­ше­го­ся популярностью в армии. Позднее, летом 1917 года, он стал премь­ер-ми­нистром, чтобы укрепить престиж правительства и усилить борьбу против все воз­рас­та­ю­ще­го влияния оппозиционных советов ра­бочих депутатов. И да­же было пред­принято ге­не­раль­ное наступление против немцев на западном фронте. Од­нако все это не имело успеха, ибо армия не хотела воевать ввиду все уси­ли­ва­ю­щей­ся про­­па­ган­ды со стороны ле­вых кру­гов и большевиков…
К этому времени, помимо указанных оппозиционных групп, стало разви­вать­ся дви­жение наци­о­наль­ного характера, выставлявшее требования автономии для об­лас­тей, на­се­ленных иными наци­о­наль­нос­тями, вплоть до само­оп­ре­де­ле­ния и отделения от Рос­сий­ской Империи.
В таких условиях неустойчивости центральной власти и политического хаоса про­ходил 1917 год, в конце которого должен был собраться всероссийский съезд де­пу­татов всех партий для организации Уч­редительного собрания, которое должно бы­ло вы­ра­бо­тать Конституцию новой республики и избрать законодательную и ис­пол­ни­тельную власть.
Понимая, что в случае сбора депутатов от всех партий со всей России чис­лен­ность депутатов, пред­ставляющих фракцию большевиков, будет в меньшинстве и не сможет отстоять интересы боль­ше­вист­ской фракции, которая сделала в это время сво­им ло­зун­гом «Вся власть Советам», лидеры боль­ше­ви­ков во главе с Лениным стали го­то­виться к срыву Учредительного собрания и, пользуясь брожением в армии и среди рабочих круп­ных петербургских заводов, стали организовывать захват власти путем во­оруженного восстания. Одним из сильнейших лозунгов большевиков, им­по­ни­ру­ю­щим рабочим и сол­дат­ским массам, был призыв к немедленному завершению войны пу­тем заключения се­паратного мира…
Установление Советской власти было встречено в нашей семье со страхом, тем бо­лее, что имели место случаи арестов и даже расстрелов из среды интеллигенции и мест­­ной буржуазии. Но, к счастью, профессия врача, которая уважалась всеми, пре­дот­вра­тила применение каких-либо актов насилия или про­извола в отношении на­шей семьи.
В городе в течение зимних месяцев было очень тревожно, и иногда до нас до­хо­дили отголоски ка­нонады, так как к югу и востоку от города все еще шла война.
Конечно, всякая регулярная жизнь прекратилась. Школы и гимназии были за­кры­ты. Многие пред­приятия и учреждения также не функционировали. Многие лю­ди, на­хо­див­шиеся прежде в под­чи­не­нии своих господ, сводили личные счеты, донося на своих преж­них хозяев и требуя возмездия. Бывшие офицеры, оставшиеся в городе и не ушед­шие на Дон или Кубань, скрывались, опасаясь возмездия. Каж­дый день до­хо­ди­ли слухи об арестах и других эксцессах.
Между тем с начала 1918 года события назревали с необычайной стре­ми­тель­нос­тью. Полный раз­вал украинского фронта и дезертирство из армии, а также сотруд­ни­чест­во антирусских элементов на Украине с немцами, которые подогревали их ли­де­ров обе­ща­ниями о независимости, привели к тому, что почти всякое сопротивление на фрон­те прекратилось, и немецкая армия стала оккупировать Ук­ра­и­ну, где после за­ня­тия Киева было создано фиктивное правительство во главе с гетманом Ско­ро­пад­ским. Другие, бо­лее революционные или анархические элементы, образовали ряд мест­ных отрядов (Петлюра, Махно и др.), ведущих партизанскую войну против нем­цев и Скоропадского. В общем, на территории Украины был полный хаос.
Ростов-на-Дону, находившийся в глубоком тылу на более чем 1000 км от не­мец­кой границы, был теперь под угрозой немецкой оккупации…
В марте 1918 года большевики приступили к эва­ку­а­ции Ростова, стараясь при от­ступ­лении на север вывести как можно больше вся­ких про­дуктов и разных цен­нос­тей. Когда уже слышалась ка­нонада приближающейся не­мецкой артиллерии, пре­о­до­ле­ва­ющей слабое сопротивление остатков Крас­ной ар­мии, в городе было объ­яв­ле­но, что все магазины и склады частных владельцев долж­ны быть открыты. Боль­ше­вист­ские от­ря­ды подходили с грузовиками к каждому ма­га­зину и забирали все, что бы­ло возможно. При малейшем сопротивлении этому от­кры­тому гра­бежу владельцев расстреливали на мес­те. Так погиб друг моих родителей – ком­мер­сант Кечеджиев, вла­делец ювелирного ма­газина, ко­то­рый был также раз­граб­лен. Бес­чинства про­дол­жа­лись два дня, и к концу второго дня в город вошли в полном по­ряд­ке отряды не­мец­кой армии. Одно из под­раз­де­лений заняло Нахичевань.
В Нахичевани-на-Дону до прихода большевиков была городская Дума из вы­би­ра­емых городом депутатов. Мой отец тоже был членом Думы, но, конечно, боль­ше­ви­ки пос­ле захвата власти эту Думу не признавали и организовали городской Совет ра­бо­чих депутатов, выбираемый только рабочими за­вод­ских предприятий. К большому удив­ле­нию всех жителей, немецкое командование вызвало неко­то­рых руководителей быв­шей Ду­мы, включая городского голову, и предложили им тотчас же созвать соб­ра­ние Ду­мы и возобновить правление городом. Первым вопросом они поставили необ­хо­ди­мость по­дыс­кать помещение для размещения солдат и офицеров. Они просили сде­лать это в воз­можно доб­ро­воль­ном порядке, чтобы не ущемлять местных жителей…
Хотя на русском фронте война после заключения Брест-Литовского мира по­до­шла к концу, нем­цы с Украины и Ростова еще не сразу эвакуировались, и под их за­щи­той все антисоветские элементы и дон­ское казачество сумели организоваться под ко­ман­до­ва­ни­ем генерала Деникина, образовав так назы­ва­емую Добровольческую ар­мию. После вы­во­да немцами своих войск из Ростова, войска Деникина за­ня­ли проч­ные по­зи­ции на юге Рос­сии. Советам в это время приходилось очень туго ввиду об­ра­зо­ва­ния Польши, соз­дав­шей армию, а также возникновения восточного фронта со сто­ро­ны Си­би­ри, с ар­мией под командованием адмирала Колчака. Отрезанная со всех сто­рон от центров снабжения как про­дук­тами питания, так и топлива, центральная часть Рос­сии, управляемая Советами, бы­ла в критическом по­ложении. Мы все в это вре­мя ве­ри­ли в то, что скоро советская власть будет сломлена, и в России бу­дет ус­та­нов­лен де­мо­кратический образ правления.
Жизнь в Ростове била ключом, и всего было в достатке. Деникин развил стре­ми­тель­ное нас­туп­ление, и к лету 1919 года Добровольческая армия продвинулась далеко на се­вер, заняв Харьков и зна­чи­тель­ную часть Украины. Образовавшаяся независимая Польша также угрожала Советской России, от­тя­ги­вая силы красных от южного фрон­та. На­роды Прибалтики – Латвия, Литва и Эстония также от­де­ли­лись от России, как и стра­ны Закавказья – Грузия, Армения, Азербайджан, объявив себя независимыми рес­пуб­ли­ка­ми…
Но между противниками Советов не было единения, общего це­ле­у­стремленного ру­ководства и да­же доброжелательства. Так, лозунг Деникина о вос­становлении «Еди­ной неделимой России» вызывал недоверие к его правительству со стороны на­ци­о­наль­ностей, стремившихся к независимости…
В том же году, когда после отхода немцев весь юг России, включая Северный Кав­каз, был объе­ди­нен под властью Деникина, к нам из Петрограда приехал со своей семьей – женой тетей Соней и че­тырь­мя детьми – мамин двоюродный брат дядя Ми­ша Еван­гу­лов. Сам он был про­фес­сором ме­тал­лургии Петроградского Тех­но­ло­ги­че­с­ко­го института.
В том же году к нам со всей семьей переехала семья Тер-Микеловых, вклю­чав­шая мамину сестру – тетю Женю, с мужем и тремя детьми. Приехали они из Баку, где дядя Ко­ля был инженером, работал на нефтяных промыслах и жил припеваючи, бу­ду­чи на хо­рошей работе… После рево­лю­ции, когда об­ра­зо­валась независимая республика Азер­байджан со столицей городом Баку, там начались национальные беспорядки с насилием над буржуазией и особенно армянами, за­ни­мавшими в городе и промышлен­ности солидное положение. Одного из наших род­ствен­ников, женатого на маминой двоюродной сестре тете Маше, тоже инженера (дядя Коля Цуринов) при этих бесчинствах убили, и перепуганные ар­мя­не, в том числе и Тер-Микеловы, бежали…
Наша семья в то время состояла из семи человек, плюс гу­вер­нант­ка-армянка, учив­шая нас ар­мян­ск­ому языку, и прислуга – горничная и кухарка. При­бавив к этим де­сяти персонам шесть человек Еван­гуловых, шесть Тер-Микеловых (включая фран­цу­женку) и дедушку, получается 23 персоны!...
Вспоминая дни начала и середины 1919 года, я бы сказал, что для нас, детей, еще не понимавших происходящей в России трагедии и надвигающейся катастрофы, эти дни были одними из самых богатых по впечатлениям и переживаниям.
Однако последние месяцы 1919 года стали для нас всех сплошной агонией, и чув­ство страха пе­ред надвигавшейся уг­розой преследовало нас. Даже мы, дети, стали по­ни­мать неизбежный трагический ко­нец наших надежд на победу. Еще недавно ус­пеш­ное на­ступ­ление деникинской ар­мии, дошедшей уже до Курска и наступающей на Орел, вне­запно превратилось в еще бо­лее стремительное отступление. Сколько ни ста­ра­лось пра­ви­тельство Деникина убе­дить население, что успехи большевиков вре­мен­ны, волнение и страх охватили всех тех, кто сочувствовал Деникину. И когда бои уже дошли до Донской об­ласти, и оп­лот деникинской армии – донское казачество – не ока­зало наступлению сколь­ко-ни­будь серь­езного сопротивления, то всем стало ясно, что дни режима Деникина соч­те­ны.
У всех еще была надежда, что Ростов так легко не сдадут, и еще будет возмож­ность длительного сопротивления и эвакуации за пределы России. Но события разви­ва­лись так быстро, что конец пришел совсем неожиданно.
Нужно добавить, что и у нас в семье, как и во всей матушке-России, были жерт­вы бо­лезней воз­вратного и сыпного тифа, свирепствовавшего кругом…
Это было уже в 20-х числах декабря 1919 года, как вдруг, в силу каких-то при­чин, положение на фроте стало катастрофическим, и папе было приказано в те­че­ние двадцати четырех часов эвакуировать Офицерский госпиталь. В госпитальном по­езде был один пас­сажирский вагон для персонала госпиталя, и папа решил забрать всю семью и всем выехать из Нахичевани. Он позвонил маме по телефону и при­казал быть готовой к отъ­ез­ду через несколько часов. Он сообщил, что сам лично приедет на са­ни­тар­ном ав­то­мо­би­ле, чтобы забрать своих обоих больных [тифом] и всех остальных на рос­тов­ский вокзал, где про­ис­хо­дит формирование поезда…
Конечно, «санитарный поезд» в те трудные страшные времена не был сколько-ни­будь похож на современный и состоял из ряда двухосных товарных вагонов с печ­кой посередине, называемой «теп­луш­кой», где на полу была постелена солома, или в луч­шем случае стояли койки с гру­быми матрасами, а вагон для медицинского пер­со­на­ла был каким-то допотопным и назывался «вагоном 4-го класса». Во всю длину ва­го­на, нес­коль­ко большего, чем то­вар­ный, но короче пульмана, был устроен ши­ро­кий стол, вокруг которого, также по обеим сторонам, шли скамьи для сидений. Поверху бы­ли полки для вещей. Гогу и ме­ня на носилках поставили на один край стола, а все остальные, наверное человек 40 или 50, сидели вокруг стола или даже забирались на ве­щевые полки. В двух тамбурах были уборные и печки для обогревания вагона.
Помню, что уже на следующее утро поезд, ко всеобщему облегчению, двинулся. Куда мы едем, мы не знали, но позже выяснилось, что мы следуем в Кис­ловодск.
Ехали мы пять дней. На каждой станции нас осаждали беженцы, умолявшие взять их с собой, но мы сами едва дышали, и к тому же был приказ не до­пускать ни­ко­го в наш гос­питальный поезд…
Наконец, на шестые сутки мы прибыли в Кисловодск. Этот веселый, кипевший жизнью ку­рорт­ный город был пуст и уныл. Нас разместили в каком-то санатории, где бы­ло достаточно посетителей, были и удобства. Мы, то есть семья Кечек, получили от­­дель­ную большую палату… Уже в Кисловодске мы узнали, что Ростов пал вскоре после нашего отъезда, но что дальнейшее продвижение большевиков задерживалось, и через Дон они еще не пе­ре­бра­лись…
Наконец, полагаю, в конце января нам было объявлено об эвакуации из Кис­ло­вод­ска к Ека­те­ри­но­дару. На этот раз санитарный поезд состоял из тех же «теплушек», с той лишь разницей, что наш ва­гон четвертого класса был заменен пуль­ма­ном третьего клас­са с отделениями, разделенными пе­ре­го­род­ками.
От Кисловодска до Екатеринодара (нынешний Краснодар) ехали пять-шесть дней. Здесь мы застряли на продолжительное время. Екатеринодар был боль­шим го­ро­дом и значительным же­лез­но­до­рожным узлом. Десятки и сотни путей были за­биты все­воз­можными поездами, ожидающими от­прав­ления. Все стремились в Но­во­рос­сийск, оче­вид­но с теми же мыс­ля­ми, что и мы. И все терпеливо ждали своего часа. И мы простояли в Екатеринодаре и прожили в нашем вагоне примерно целый месяц…
Наконец, в конце февраля мы тронулись в путь и вскоре достигли Но­во­рос­сий­ска. Несмотря на то, что с момента нашего отъезда из Ростова прошло два месяца, гос­пи­таль на колесах с одним клас­сным вагоном для персонала продолжал свое су­ще­ство­вание. То­варная станция Новороссийска – это не­объ­ятное ко­ли­чество путей, иду­щих параллельно береговой линии порта, откуда ответвляются же­лез­но­дорожные ли­нии многочисленных пирсов и пристани для причала грузовых и пассажирских па­ро­ходов. На берегу рас­по­лагается колоссальный зерновой элеватор, от­куда до войны экс­пор­тировались мил­лио­ны тонн кубанской и ставропольской пше­ни­цы во все стра­ны Европы. Даже и в это время у причалов было много иностранных пароходов, на рейде стояло несколько военных судов союзников, а в пор­ту и в городе попадались матросы и офицеры с иностранных судов.
В Новороссийске папа встретил своего брата, дядю Христофора (Хачереса), ко­то­рый служил в от­деле интендантства Белой армии …
Так мы обосновались в Новороссийске, что было для нас все же значительным об­легчением, так как стало возможным готовить кое-какую горячую пищу, чего мы бы­ли ли­ше­ны долгое время. Папа также часто ночевал в вагоне, когда его присутствие было не­об­ходимо для госпиталя.
Одним из бед­ствий нашей вагонной жизни были частые пожары, возникавшие в забитых до от­ка­за товарных вагонах. Зима была холодная, и для поддержания тепла надо бы­ло энергично топить установленные в теплушках при­ми­тивные желез­ные печки. Из-за этого дере­вян­ные стенки или потолок, откуда вы­во­ди­лись тру­бы, час­то загорались. При почти полном отсутствии противопожарных мер и за­би­тос­ти пу­тей, пожар иногда распространялся на целые поезда, пе­ре­ки­ды­ваясь с пу­ти на путь.
Мы несколько раз перенесли такие пожары, возникшие по соседству с нашим са­ни­тар­ным по­ез­дом…
Дядя Хрис­тофор с папой каким-то чудом устроили нам всем с семь­­ями поход в БАНЮ! Это было великим облегчением, после трех­ме­сяч­ного су­щест­вования без этого элемента роскоши, который на пра­во­слав­ной Руси был до­сту­пен даже са­мым бедным и убогим.
Время между тем шло, и все, кто боялся за свою жизнь, старались выехать из Но­во­российска ли­бо на Кавказ, либо за границу. Но вы­е­хать могли только те, кто по­лу­чали ви­зу от консулов иностранных держав. Же­ла­ю­щих выехать было так много, что по­лу­чить визу можно было только за солидную сум­му денег. Конечно, главари пра­ви­тельства Де­никина, а также частные лица, вла­де­ю­щие валютой, имеющей хождение в Европе, обес­печили возможность выезда себе и сво­им ближайшим помощникам. Каж­дый день из порта уходили иностранные па­ро­хо­ды, вывозившие тысячи счастливцев, ку­пивших анг­лийскую или французскую визу, а у нас не было такой возможности. Мой папа был чрез­вычайно популярным хи­рур­гом, и в Ростове он имел немало бога­тых клиентов и зна­ко­мых из интел­ли­гентных кругов, к ко­то­рым, не будучи богатыми, принадлежали мои ро­дители. Многие из них также оказались в Но­во­российске, но чис­ло их быстро убывало, так как они постепенно уез­жа­ли за границу. Я не знаю, кто из них, а может быть не один, а даже несколько, оказались настолько порядочными и гуманными людьми, что, понимая опасность, грозящую от­цу и его семье при падении Новороссийска, помогли нашей семье, вручив папе сумму де­нег в иностранной ва­лю­те, достаточную для оплаты анг­лий­ской визы и стоимости проезда на пароходе…
Нашу радость по поводу возможности выехать из Новороссийска омрачило одно обстоятельство… моему старшему брату Ан­ти­ку [Александру] было уже более 18 лет, и он был военнообязанным, и, согласно существовавшему за­кону, ему визу на выезд не дали. Един­ствен­ным формальным поводом для него мог стать вы­езд в Армению, бывшую в то время самостоятельным государством, не при­над­лежавшим к ком­мунистическому блоку и даже враждебным ему. Для лиц при­зыв­ного возраста пе­реезд на Кавказ оформлялся как перевод в армию той или иной ка­вказ­ской рес­пуб­ли­ки. Со ссылкой на этот пункт, Антик получил армянскую визу с пе­ре­водом в армянскую ар­мию… И вот наконец мы всей семьей погрузились на солидный товарно-пассажирский па­ро­ход…
Измученные переездом и тя­же­лыми мыслями о неизвестном будущем, мы при­мерно к полудню прибыли в Поти… В Поти произошло вдруг совершенно неожиданное событие, которое по­вли­яло на всю дальнейшую судь­бу нашей семьи. Поль­зуясь довольно про­дол­жи­тель­ной стоянкой, мы вышли на набережную, чтобы освежиться от тес­но­ты и су­то­ло­ки на переполненном пас­сажирами пароходе.
И вдруг – о чудо! К папе подходит какой-то незнакомый молодой грузин в во­ен­ной форме и го­ря­чо приветствует его, величая господином доктором. Папа его уз­на­ет как бывшего офицера рус­ской армии, находившегося еще во время Мировой вой­ны в рос­тов­ском госпитале после ранения. Тот участ­ливо расспрашивает папу, как он по­пал в Поти, и папа объясняет ему нашу ситуацию. Офицер, узнав о на­шей тра­ги­че­с­кой судьбе и тро­ну­тый нашим положением, говорит вдруг: «Зачем вам всем ехать в не­из­вестность, в за­гра­ницу? Вас вероятно ждут большие трудности в пути и ка­ран­тин на Прин­цевых ост­ро­вах, о котором рассказывают страшные истории. Оставайтесь здесь, в Грузии. Здесь те­перь сво­бод­ная, демократическая страна, жизнь уже дос­та­точно на­ла­жен­ная и мирная. На­шу самостоятельность при­знали и поддерживают стра­ны Ан­тан­ты. Вы как опытный врач всегда найдете здесь работу и при­ста­нище»… И мол­ни­е­носно совершает все необходимое, и мы че­рез два часа вы­са­живаемся со всем нашим ба­га­жом на на­бе­режную порта Поти…
И вот, на следующий день к вечеру, мы были водворены в поезд и днем сле­ду­ю­щего дня при­были в Тифлис – большой незнакомый город.
Мы сдали наш багаж на хранение на вокзале, и всей семьей сели на трамвай, ве­ду­щий к центру города. Был чудесный день начала мая. Выехав на главную улицу го­ро­да – Го­ловинский проспект, ныне переименованный в проспект Руставели, мы уви­дели мно­жество людей, гулявших по обеим сторонам улицы. Все выглядело мир­но и празд­нично. Девушки продавали букетики фиалок. Мы в своем за­тра­пез­ном ви­де бы­ли чу­жи­ми в этой нарядной толпе.
Мы сошли с трамвая, чтобы найти бюро адресов и через него – маминых род­ствен­ников. И вот, сре­ди людей, гулявших на тротуарах, сейчас же встретились два-три че­ло­ве­ка, узнавших папу и по­до­шед­ших к нам с приветствием. То были такие же, как мы, бе­жен­цы из Ростова, где папа был весьма по­пу­лярен. И тут же они помогли уз­нать адрес тети Маши Цуриновой, маминой двоюродной сестры, и мы дви­нулись ту­да…
После нашей тяжелой эпопеи беженства жизнь в Тифлисе показалась нам раем. Па­па нашел мно­го знакомых коллег, и многие из них пытались помочь ему уст­ро­ить­ся на ра­боту. Но положение в то время для интеллигенции негрузинского проис­хож­де­ния было весьма трудно, так как после об­ра­зо­ва­ния Грузинской Демократической Рес­пуб­лики мас­са грузинской интеллигенции из России хлынула в Тиф­лис, и, ес­тест­венно, им, знающим язык и имеющим большие связи, отдавалось предпочтение, осо­бен­но в государственных учреждениях. Поэтому попытки папы с получением ка­кой-либо должности в Тифлисе не приводили к успеху. А жить у тети Маши в пе­ре­пол­нен­ной квартире, без средств, было так­же затруднительно. Мама и папа продавали все, что у них еще оставалось ценного, но и эти ресурсы под­ходили к кон­цу. В конце кон­цов добрые люди подсказали возможность устроиться где-либо в про­вин­ции, где мно­гие маленькие города нуждались во врачах. Вскоре вы­яс­нилось, что есть воз­можность получить место заведующего хирургическим от­делением город­ской боль­ницы уезд­но­го городка Озур­ге­ты в юго-западной части Гру­зии, недалеко от го­ро­да Батума.
Озургеты располагались в восемнадцати километрах от железнодорожной стан­ции Но­та­неби, в 30-40 километрах от Батума, по же­лез­но­до­рож­ной линии Тифлис-Ба­тум. От стан­ции к Озургетам шла шоссейная дорога, которая об­слу­живалась в ос­нов­ном из­воз­чиками с парой резвых лошадок, так как ав­то­мобили в это время были ред­костью. Квар­ти­ра, которую нам выделило Озургетское городское уп­рав­ле­ние, по­ме­щалась в не­боль­шом доме...
И вот, примерно в июле 1920 года мы всей семьей переехали в Озургеты… Эта часть юго-западной Грузии именовалась Гурия. Эта низменная и очень влаж­­ная страна, ле­жа­щая к востоку от побережья Черного моря, имеет мягкий кли­мат, близ­кий к субтропическому. Лето бы­вает хоть не слишком жаркое, но влажное, а зима дожд­ли­вая, но не холодная, что позволяет куль­ти­ви­ровать некоторые породы цит­­ру­со­вых фрук­тов, особенно мандаринов, и даже чайных кустов. Бананы растут, до­стигая нормаль­ных размеров, но плоды не вызревают, так что они выращиваются толь­ко для де­ко­ра­тив­ных целей. Из других декоративных растений очень хороши ми­мо­зы, маг­но­лии, азалии и ряд других вечнозеленых кустарников. Но основные на­саж­дения в обычных кресть­ян­ских хозяйствах – это груши, яблоки, абрикосы и, главное, ви­но­град, из которого по­лу­ча­ют некрепкое, но приятное красное вино. Из злаков сеют ку­ку­рузу, и из кукурузной муки де­лают хлеб и варят мамалыгу… нам пришлось при­выкать к ку­курузному хлебу, который несравненно ме­нее съедобен, чем пше­нич­ный или ржа­ной… Что касается остальных про­дук­тов питания, то в них недостатка не бы­ло. А изо­би­лие и раз­но­об­ра­зие фруктов и ово­щей было поражающе. В общем, после мытарств, через ко­то­рые мы прошли после на­ше­го отбытия из Нахичевани, жизнь в Озургетах по­ка­за­лась нам весь­ма при­вле­ка­тель­ной.
Но были, конечно, и проблемы, во-первых, об­разование. [Мои старшие братья] Антик и Гога, закан­чи­ва­ю­щие гимна­зи­чес­кий курс, должны были по­с­ту­пить в последний класс гимназии, а затем продолжить свое обра­зо­ва­ние в Тби­лиси, где был политех­нический институт. Оба хо­те­ли стать инженерами и уже в кон­це августа они отбыли в Тиф­лис, где определились в последний класс русской мужской гим­назии…
С образованием моим и Нины дело обстояло более сложно, так как в Озургетах хоть и были гим­назии, мужская и женская, но преподавание было на грузинском язы­ке, ко­торого мы не знали. Поэтому был принят следующий план: в течение 1920-21-го учеб­ного года мы должны будем брать интенсивно уро­ки грузинского языка и од­но­временно подготовиться по другим предметам за четвертый класс гимназии, что­бы на сле­дующий год после сдачи экзаменов экстерном поступить в пятый класс Озур­гет­ской гимназии… Мы с Ниной стали брать уроки гру­зин­ско­го языка и ис­то­рии и заниматься регулярно по другим предметам. Папа учил нас ма­тематике, физике и общей истории, мама – не­мец­кому языку и при­ро­до­ве­дению.
В остальном жизнь стала налаживаться в полугородских, полудеревенских усло­ви­ях нашего ма­лень­кого, гостеприимного городка. Нужно сказать, что в Грузии, а осо­бен­но в Тифлисе, жило довольно много армян. Среди интеллигенции, как грузинской, так и ар­мян­ской, русский язык был довольно рас­про­странен, но, конечно, все уро­жен­цы Грузии в большинстве говорили по-грузински. И в пра­ви­тель­стве, и в во­енном ко­ман­довании, с боль­шим количеством чиновников и служащих, русских бы­­ло много. И поскольку рус­ско­му владению Закавказьем было уже более ста лет, сре­ди ин­тел­ли­ген­ции было много об­русевших грузин и армян, вроде на­шей семьи. Но все же на­цио­наль­ная при­над­леж­ность на их ро­дине, грузин в Грузии и ар­мян в Ар­ме­нии, про­яв­ля­лась значительно за­мет­нее, чем у тех, кто жил в России…
После Октябрьской революции в России в 1918-1919 гг. в Закавказье обра­зо­ва­лись три са­мо­сто­я­тель­ных республики: Грузия, Армения и Азербайджан. Во всех трех рес­пуб­ли­ках гос­под­ству­ющее по­ло­жение занимали партии социал-демократов, враж­деб­ных боль­шевистскому режиму и стремившихся к установлению государства на де­мо­кра­ти­чес­ких принципах. В течение гражданской войны эти рес­пуб­ли­ки были ог­раж­дены от Со­ветской России территорией Северного Кавказа, находившегося под властью Де­ни­кина и его Белой армии.
Чувствуя шаткость своего положения, правительства Грузии и Армении ста­ра­лись установить тес­ные связи со странами Антанты и добиться признания неза­ви­си­мос­ти и под­держания их суве­ре­ни­тета. Обе республики добились этого признания со сто­роны Анг­лии и Франции и их заверения в том, что они и в будущем будут под­дер­жи­вать тер­ри­ториальную неприкосновенность от поползновения дру­гих го­су­дарств, осо­бенно Рос­сии.
Нужно сказать, что природные богатства Закавказья давно привлекали внимание ев­ропейских пред­принимателей, и многие коммерческие компании имели фин­ан­со­вые интересы в промышленности этих районов и бакинской нефти. Поэтому пра­ви­тель­ства Англии и Франции охотно шли на признание и поддержку Закавказских рес­пуб­лик, имея в этом политическую и экономическую заинтересованность. Однако, во многих кругах За­кавказских республик было опасение, что после окончания граж­дан­ской вой­ны, вне за­ви­симости от победы той или иной стороны, Россия примет более ре­шительные меры для включения Закавказья в состав Российской Республики. И в случае таких по­полз­но­ве­ний с при­ме­не­нием военной силы Англия и Франция вряд ли останутся верны своим за­верениям. Ход истории вскоре подтвердил обос­но­ван­ность этих опасений. И хотя на про­тяжении нескольких лет страны Антанты ока­зы­ва­ли Закавказью некоторую эко­но­ми­ческую помощь и даже демонстрировали свою во­ен­ную мощь вводом в порты Черного моря своих военных кораблей, при всех даль­ней­ших операциях со стороны России (и Тур­ции по отношению к Армении) ни­какой по­мощи оказано не было, и иностранцы «бла­го­родно» ретировались.
Первой из Закавказских республик пал Азербайджан. Тактика Советов обычно бы­ла такова: сна­чала они вели в стране подпольную коммунистическую про­па­ганду, за­сы­лали туда своих людей, не­ле­гально снабжали ору­жи­ем, тайно организовывали во­о­ру­женные отряды. Затем, пользуясь эко­но­ми­чес­кими труд­ностями или сфаб­ри­ко­ван­ны­ми конфликтами и забастовками, поднимали воо­ру­жен­ное вос­стание и от ли­ца вос­ставших призывали на помощь братскую Советскую республику. И тогда Со­вет­ская Ар­мия, за­ра­нее подготовленная на границе, с которой, конечно, не в силах была бо­роть­ся ата­ко­ван­ная страна, оккупировала ее территорию и провозглашала в ней «во­лею восставшего народа» Советскую власть. Советам до зарезу была нужна бакинская нефть...
Следующей по очереди пала Армения. Несчастная страна вела уже почти двух­лет­нюю войну с Тур­цией, которая после заключения мира в 1918 году, нарушив обя­за­тель­ства мирного соглашения, на­чала завоевательную войну против армян. Англия и Фран­ция, которые обещали поддержку неза­ви­си­мой Армянской Респуб­ли­ке, кроме дип­­ло­ма­ти­ческого нажима, никакой помощи не оказывали, и турки, имея колос­саль­ный перевес в численности, постепенно продвигались на восток. Турки зах­ватили Кар­­скую область, при­надлежащую России уже с 1860-х годов, со времен русско-ту­рец­кой войны. Турки про­­должали наступать и вторглись уже на территорию Ар­ме­нии, присоединенной к Рос­сии с начала XIX века, заняв город Алек­санд­ро­поль (в со­вет­ское время Ленинакан, ны­не – Гюмри) и продолжали на­ступ­ление в на­прав­ле­нии Ере­вана.
При таком критическом положении не оставалось иного выхода, как обратиться за по­мощью к Со­ветской России, имевшей к этому времени армию на территории Азер­бай­джана, граничащего на се­ве­ро-востоке с Арменией. Местные коммунисты при­­шл­и к со­глашению с правительством независимой Ар­мении, приняли власть и за­просили помощь у Москвы. Русские войска тотчас оккупировали страну и вытеснили турок из занятых ею территорий, исключая Карскую область. Таким образом, 29 но­яб­ря 1920 года Армения ста­ла Советской Республикой1.
Грузия еще сохраняла свою независимость, и Англия на словах продолжала ока­зы­вать ей под­держку, но после падения Армении мы уже не верили в это и были убеж­дены, что в недалеком будущем та же судьба ожидает и Грузию. Многие бе­жен­цы из России вро­де нас из опасения репрессий после со­ветизации пытались уехать за гра­ницу, но наша семья решила предоставить себя воле судьбы и ни­каких попыток не де­лала. По существу никто из нас не боролся с советской властью с оружием в ру­ках, и роль моего отца огра­ни­чивалась только оказанием медицинской помощи в гос­пи­та­лях Белой армии. С тех пор прошло уже три года…
После отступлений возвращаюсь к краткому описанию этих лет, проведенных в Озур­гетах. Мама была озабочена тем, как она сможет справиться со всем домашним хозяй­ством одна, в го­род­е, где не было водопровода… нуж­но было пилить дрова и раз­во­дить огонь в пе­чах и на кухне. Электрическое освещение подавалось с пе­ре­боями, и жители поль­зо­ва­лись ке­росиновыми лампами… кто-то из знакомых привез нам для пе­ре­говоров одну из сирот, девушку лет во­сем­над­ца­ти-девятнадцати, беженку из турецкой Армении. Вся ее семья погибла при тра­ги­чес­ких со­бытиях 1915 года, а ей удалось спастись и бежать вместе с другой семь­­ей, ко­то­рая пос­ле долгих мытарств добралась до Тифлиса, где она и жила с ними. Девушка бы­ла прос­тая, деревенская, не знала русского языка, но уже до­воль­но бой­ко говорила на гру­зинском. Звали ее Ахавни, но ввиду труд­нос­ти этого име­ни для ма­мы, она ок­рес­тила ее Гаянэ.
Ужасы, перенесенные ею, когда во время их бегства на ее глазах погибли все ее род­ные вместе с тысячами других, нанесли ей психический и нервный урон, в ре­зуль­та­те ко­торого зрачки ее глаз все вре­мя находились в состоянии горизонтальной виб­ра­ции. Но время сгладило следы прошлых бедствий, и в целом она выглядела нор­маль­ной, урав­но­ве­шенной. Мы ее взяли с собой в Озургеты, и она жила с нами в течение двух лет и была вер­ной по­мощ­ни­цей мамы в хозяйстве…
В начале осени Антик и Гога отбыли в Тифлис, и в нашей семье стало скучно...
И хотя по сравнению с прошлой жизнью в Ростове новая об­ста­новка была чуж­дой и убогой, мама и папа были счастливы, что из всей заварухи вой­ны и революции мы вышли жи­вы­ми и здоровыми, чего не многие семьи в то время были удостоены. А глав­ное, мы были сыты, одеты и имели крышу над головой, чего мно­гие в это трудное пе­ре­ход­ное время были лишены на необъятных просторах ма­туш­ки России.
К моменту нашего переезда в Озургеты (лето 1920 года) на­стро­ение в Грузии бы­ло бодрое, а эко­номическое положение – удовлетворитель­ное. Ин­фляция была не­зна­чи­тель­ная, продуктов местного про­изводства – в изобилии. В на­ча­ле нашего пре­бы­ва­ния в Озур­гетах кроме жалования, получаемого в больнице, у па­пы обра­зо­ва­лась по­ря­доч­ная частная практика, дававшая возмож­ность скромно­го, но без­бедного су­щест­во­ва­ния. Од­на­ко постепенно, особенно после падения неза­ви­си­мости сначала Азер­бай­джа­на, а поз­же – Армении, Грузия оказалась в полной экономической изо­ля­ции, ее эко­но­ми­ческое по­ложение ста­ло ухудшаться, а недостаток многих то­ва­ров и их по­до­ро­жа­ние спо­соб­ство­вали инфляции. Со­­вети­за­ция Азербайджана от­ре­зала Грузию от ба­кин­ской нефти, соз­да­ла топливный кри­зис, а пре­кра­щение экс­порта нефти через ба­тум­ский порт привело к пре­кра­щению товарообмена с иностранными фир­мами. Все это уже в 1921 году зна­чи­тельно снизило жизненный уро­вень Грузии и, в частности, на­шей семьи…
В отношении папы должен отметить, что он никогда, ни при каких обсто­я­тель­ствах не занимался грубой ручной работой, так как он должен был беречь свои ру­­ки от ма­лейших повреждений или ца­рапин, потому что в те времена хирурги за неи­ме­нием ре­зиновых перчаток делали опе­ра­ции го­лы­ми ру­ками. Руки перед каждой опе­ра­цией мы­ли долго в теплой воде и затем об­ти­рали спиртом. Малейшая царапина на руках могла выз­вать заражение, вот почему ру­ки так оберегали от поверхностных по­в­реждений…
Одной из основных трудностей этого времени в Грузии был вопрос обеспе­че­ния обувью и одеж­дой. Кризис достиг такой степени, что стали носить дере­вян­ную обувь. Она состояла из вырезанной по размеру ступни деревянной дощеч­ки, разре­зан­ной на мес­­те изгиба при ходьбе и соединенной кусочком ко­жи. Эта по­дош­ва зак­реп­ля­лась на но­ге парой ремешков, наподобие сандалий. Такая обувь по­я­ви­лась даже в про­даже и на­­зывалась «грюнантоши». Мы нашли их практичными и принялись изготовлять эту обувь для всех нас (детей, конечно) сами. Грюнантоши надевались на босу ногу, ввиду почти пол­но­го отсутствия носков. С одеждой было также очень туго. Шили и перешивали, выворачивая наиз­нан­­ку и ла­тая дырки, так как в продаже ничего не было…
Летом, а иногда и в новогодние каникулы, Антик и Гога приезжали домой из Тиф­лиса, где они, после нескольких месяцев житья у тети Маши, нашли комнату и уже жили са­мостоятельно. Приезд Ан­тика и Гоги очень оживлял нашу жизнь. Антику удалось уст­ро­иться в Управление Городского хо­зяй­ства, где он ра­ботал чертежником. Го­га иног­да на­ходил работу по сбору винограда и фрук­тов. Живя в Тифлисе, они оба сде­лались сов­сем взрослыми, и, хотя папа помогал им в фи­нансовом отно­ше­нии по ми­­нимуму, не­об­хо­димому для жизни, они привыкли кое-что зарабатывать са­ми, давая уроки или и­ны­ми под­собными работами.
После советизации Азербайджана и Армении, падение незави­си­­­мости Грузии ста­­новилось неиз­беж­ным, и нас всех волновала неизвестность папиной судь­­бы, и, ко­неч­но, всей семьи. Жить ста­но­ви­лась все тяжелее. Инфляция достигла таких размеров, что за деньги ма­ло чего мож­но было купить. К счастью, большинство частных боль­ных, будучи де­­ревен­скими, зачастую пла­тили за медицинскую по­мощь натурой – кто дю­жиной яиц, кто курочкой или кукурузной мукой. Часто ситуация была таковой, что на­ли­чие обеда зависело от при­хода пациента с курицей или овощами и фрук­та­ми.
А потом, не помню, под каким предлогом, русские вой­ска вторглись в Грузию с за­падной гра­ни­цы Азербайджана, в течение двух-трех дней почти без сопротивления за­ня­ли Тифлис и провозгласили власть Советов. Через пару дней во всей стране уста­но­ви­лась Советская власть.
Местные озу­ргетские влас­ти не­за­­висимой Грузии исчезли и появились какие-то ком­му­нис­ти­че­ские запра­вилы, орга­низовавшие Городской совет. Все новые правители бы­ли также грузи­ны и вели се­бя весьма корректно, во всяком случае, никаких массо­вых репрессий не было, хо­тя, возможно, не ус­пев­шие скрыться руководящие мень­ше­ви­ки и бы­ли арес­то­ваны. Через несколько дней после образования Горсовета, папа был вы­з­ван к пред­седателю, который очень любезно сообщил ему, чтобы он ни о чем не беспо­коился и про­должал свою врачебную деятельность.
Возвращаюсь к проблеме нашего, Нины и моего, образования… Папа решил послать нас обоих в Батум и оп­ре­де­лить в русскую гимназию.
Хотя Батум отстоял от Озургет всего на 50-55 километров, попасть туда было не так просто, ибо сначала надо было доехать до железнодорожной станции Но­та­не­би, рас­по­ложенной на же­лез­ной дороге Тифлис-Батум. Пароконный извозчик тащился до стан­ции 18 километров по довольно разби­той дороге не менее трех часов. Кроме из­воз­чиков имелся один так называемый «авто­бус», пе­ре­деланный из ка­кого-то ветхого грузовика, где были установлены две ска­мей­ки для восьми-десяти пассажиров. Ав­тобус курсировал только раз в сутки, и так часто портился, что все из­воз­чики его об­го­няли. Бывало, рейсы совсем отменялись ввиду от­сутствия бензина…
В августе 1922 года мы с Ниной, в сопровождении папы, поехали в Батум и ос­та­но­ви­лись у док­то­ра Тахтаджяна, который жил в небольшой комнате с женой и ма­терью. Че­рез день начались экзамены…
За период эк­за­менов папа с помощью своих знакомых нашел для нас возможность устроиться в одну грузинскую семью, состоящую из пожилых супругов и их троих де­тей. Папаша, видавший, очевидно, лучшие дни, имел маленькую про­дук­то­вую ла­воч­ку, где, по причине продуктовых трудностей, имелись для продажи лишь кар­тош­ка и бочки с соленьями. Эти соленые огурцы и зеленые помидоры в изобилии по­да­ва­лись к обеду, но нам и их младшему сыну их не предлагали, потому что это было «врэд­но для ре­бонку». Ма­ма­ша, в общем, славная грузинка, была властительницей до­ма и занималась хозяйством. Иногда по ве­че­рам она бряцала на гитаре и пела груст­ные гру­зинские песни.
Старшая дочь была зубным врачом, только что закончившей учебу, и принимала редких па­ци­ен­тов на дому. Старший сын был партийным и работал в каком-то учреж­де­нии. Младший сын был, как и я, учеником шестого класса грузинской гимназии. Квар­ти­ра у них была хорошая, мы получили одну боль­шую комнату, а столовались вместе со всей семьей. Жили они, как и все в то время, очень бедно, и взяли по­сто­яль­цев, оче­вид­но, по финансовым соображениям…
Жизнь в Батуме вскоре стала для нас интересной и полноценной. Гимназии, как муж­ская, так и женская, были старыми русскими гимназиями с хорошим составом пре­подавателей и интересным сос­та­вом учеников. Никогда до этого я не попадал в такую ин­тересную среду. В числе сорока учеников на­шего класса были русские, ар­мя­не, евреи, грузины и греки, и никакого расового, национального, ре­ли­ги­озного или клас­сового раз­но­гласия между ними не было. Каждый оценивался по своим личным ка­чествам и спо­соб­ностям, и спортивные качества стояли наравне с ин­тел­лек­ту­аль­ны­ми и личными. Та­кой то­варищеской спло­чен­ности я не встречал ни до, ни после. Ни фис­­кальства, ни жалоб друг на друга учи­телям не переносили. Если в чем-либо про­ви­нились, то принимали вину всем классом…
Говоря по существу, это было очень трудное время. Недавно лишь уста­но­вив­ша­яся в Грузии со­вет­ская система, как и в России, была еще слабой и неор­га­ни­зо­ван­ной. Хотя с продуктами пита­ния в этой части страны было не так плохо, и мы пи­та­лись при­лич­но, но во всем остальном испытывали жут­кий недостаток. Одежда и обувь были жал­кими. В классах зимой было так холодно, что мы сидели в пальто и да­же в перчатках. Учебные пособия, а также карандаши и бумага, доставались с трудом. Но мы ко все­му этому при­выкли и как бы не замечали этого, и мирились без ропота.
Хорошая школа и особенно некоторые даровитые преподаватели – вот что в ос­нов­ном вызывало в нас подъем духа. Кроме того, Батум впервые открыл мне глаза и при­об­щил нас с Ниной к любви к искусству и литературе. После нескольких лет не­ре­гу­лярного домашнего образования и одного года обу­чения в провинциальной озур­гет­ской гимназии и тусклой жизни в Озургетах, Батум с его высокой ин­тел­лек­ту­аль­ной средой был для нас своего рода чудом…
Вторым важным открытием, сделанным мною в Батуме, был мир театрального ис­кусства, как дра­мы, так и оперы… Живя до прибытия в Батум в маленьком уездном го­род­ке Озургет, где не было ни­ка­ких сценических представлений, кроме очень ред­ких ки­но­се­ансов, я ни разу в жизни не слышал опе­ры и только пару раз в детстве был в театре на спектаклях. Конечно, и в Батуме в то время театральное ис­кусство не бы­ло особенно блес­тящим, но все же там я впервые услышал оперу «Евгений Онегин» и не­сколько дра­матических представлений, неплохо исполненных. Это было от­кры­ти­ем нового мира, пол­­ного эмоций и переживаний. А когда в Батуме гастролировали такие известные тогда артисты, как Сум­батов-Южин или братья Адельгейм, то это было дей­стви­тельно пре­крас­но! Без сомнения, как лю­бовь к литературе, так и любовь к те­ат­ру и опере, заро­ди­лась во мне в батумский период жизни.
Мы благополучно и успешно закончили наш учебный год в батумских гим­на­зи­ях, Нина – жен­ской, я – мужской, и с грустью расстались с нашими друзьями. В школу мы не вернулись, ввиду нашего переезда в Эривань...
1 В своем написанном по памяти историческом экскурсе К. Кечек несколько нарушил реальный ход и хронологию событий и опустил один очень важный факт, а именно Сардарабадское сра­жение (26-28 мая 1918 г.), в котором армянские регуляр­ные войска со­вмест­но с ополчением одержали победу над ту­рками. Эта победа спасла значительную часть Вос­точной Ар­ме­­нии от захвата турками и ге­но­ци­да. Не­зависимая Республика Армения была провозглашена уже после опи­сан­ных со­бы­тий, 28 мая 1918 г.

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская