Век ожидания Николая Дубовского

Век ожидания Николая Дубовского
В декабре 2014 года исполнилось 155 лет со дня рождения замечательного русского живописца рубежа XIXXX веков Николая Никаноровича Дубовского. Эта дата удостоилась внимания лишь в местном масштабе Ростовского областного музея изобразительных искусств, который с января по март демонстрировал картины Дубовского из своих скромных фондов. Да и издательство «Белый город» в периодической коллекции открыток «Великие мастера» выпустило набор из 24 репродукций Дубовского, продолжив воскрешать очередное забытое имя в богатейшей галерее отечественных талантов. Первым шагом «Белого города», обращенным к Дубовскому, была подготовленная о нем книжка, вышедшая в детской серии «Сказки о художниках» в 2008 году и будто предвосхитившая его полуторавековой юбилей. Однако и та знаменательная дата не оказалась в числе всероссийских культурных событий.
 
А на мировом арт-рынке год от года растут цены на картины этого мастера, чье имя звучит престижным трофеем в коллекциях самых авторитетных аукционных домов. (Собственно, мне об этом художнике довелось узнать из новостей на арт-сайтах, сообщавших в декабре 2013 года об итогах торгов аукционного дома MacDougalls, где топ-лотом оказалась картина Николая Дубовского «Благовест» (1916), проданная за рекордную для самого художника сумму – 777000 фунтов стерлингов.) У своих же соотечественников Дубовской известен лишь в узком кругу специалистов, в профессиональном обиходе которых неоспоримо признание его выдающихся достижений в русской пейзажной школе и важной организаторской роли в художественном сообществе своего времени. Несмотря на прижизненные достижения, успехи, популярность, после смерти художника постигло, можно сказать, общественное забвение. И этому исследователи Дубовского находят вполне объяснимые причины, которых мы коснемся ниже.
Начать разговор о Николае Дубовском хочется именно его вдохновенными памятными словами о почивших собратьях, которые, по убеждению художника, бессмертны в своем творчестве: «Да нет же, не говорите так! Они лишь ушли от нас, но никак не умерли. Ведь то, чем они жили, осталось у нас и после них в их творениях. И разве мы не имеем с ними тесного общения и по сию пору? Разве не дарят они нас своею радостью и не в них мы ищем утешения в своих несчастьях? Они останутся вечно живыми для нас и наших потомков, а потому будем говорить о них лишь как об ушедших. И мы уйдем, но счастье наше в том, что каждый из нас оставит частицу своего “я” другому поколению, и оно помянет нас, поверьте, добрым словом!»
Неистребимая вера Дубовского в неугасимость света проникновенного искусства, рожденного переживаниями его создателя, сыграла спасительную роль в судьбе Товарищества передвижников в сложный для него исторический момент смены эстетических эпох, да и в противоречиях «старших» и «младших» внутри самого сообщества. Дубовской оказался последним идейным вдохновителем этого знаменитого художественного объединения, возглавив его в 1899 году после смерти «папаши передвижников» Н.А.Ярошенко (1898), который, в свою очередь, принял на себя лидерство после ухода из жизни И.Н.Крамского (1887).
Почти двадцать лет, вплоть до своей кончины в феврале 1918 года Дубовскому суждено было выполнять особую миссию не только по сохранению идеалов передвижничества, но и собственно самого существования Товарищества. Историки живописи отмечают, что, в отличие от властных Крамского и Ярошенко, мягкий и деликатный Дубовской умело выступал в роли вечного примирителя передвижников старшего и младшего поколений. Что во многом благодаря ему кризисная ситуация в ТХПВ не привела к его распаду, и оно продолжало свою активную деятельность не только на фоне завоевывающего первенство в искусстве стиля модерн, но и даже в первые годы Советской власти. Распалось Товарищество в 1923 году, оставшись самым ярким художественным явлением в истории русского искусства. И в его значимости для будущих поколений художников Дубовской не усомнился даже в самые, казалось бы, сокрушительные времена, до которых ему довелось дожить, но которых его ранимое сердце, как видно, пережить не смогло.
В 1917-ом, за год до своей внезапной смерти он произнес провидческие слова, которые в тот самый момент могли прозвучать сродни пламенной речи идеалиста-романтика, страстно стремящегося удержать славу былых заслуг. Сегодня же мы в них слышим абсолютную истину: «Возможно, что по изменившимся условиям не будет уже существовать наше Товарищество, оно распылится, но его идея возродится в огромной массе художников, молодых и сильных. И заметьте: нас будут некоторые поносить всячески, с пренебрежением произносить наше имя, но, не замечая того, в новых формах, в новом реализме будут проповедовать то, что составляло честную сущность передвижничества: его жизненную правду и служение народу. Разве мы своим искусством не раскрепощали людское чувство, не вели к свободе духа и завоеванию человеческих прав? Без этого искусство наше было бы праздной забавой и им не стоило бы заниматься».
Пожалуй, можно предположить, что столь горячие программные заявления по «раскрепощению людского чувства», «свободе духа», «завоеванию человеческих прав» провозглашает художник-публицист, в творчестве которого доминирует социально-обличительная тема. Но свой пафос раскрепощения и свободы Дубовской выразил, будучи чистым пейзажистом, воспевая красоту и величие природы, ее одухотворенность и вдохновляющие силы, среди которых самыми пристрастными для художника стали стихии Неба и Воды. Правда, в жанровом арсенале Дубовского есть и замечательные портреты, и собственно жанровые сюжеты, за которые он брался охотно, но все же не достиг в них того художественного мастерства и непосредственности, которыми завораживают его пейзажи. Впрочем, одна из таких картин – «Землекопы. Строительство железной дороги» была одобрена взыскательным вкусом Льва Толстого. Увидев эту работу на XXXV выставке передвижников (1906-1907), великий классик оценил: «Хорошая вещь. Вот такими картинами надо будить совесть у людей». Но, как видно, самого художника в первую очередь заботило обращение к сердцу и чувству зрителя его полотен. И именно природа позволила Дубовскому черпать из своих несметных кладовых богатейший материал для развития на новой высоте линии русского «пейзажа настроения», воплотившегося у него в объемную галерею эмоций от тихого лиризма затаенных уголков до торжественного эпоса необъятных просторов.
 
Путь Николая Никаноровича Дубовского в живопись, казалось бы, ничем не был предопределен. А уготована ему была наследственная судьба мальчика из семьи потомственного казака – войскового старшины Войска Донского. Родился он 5(17) декабря 1859 года в Новочеркасске. В 1870 году отец направил сына во Владимирскую Киевскую военную гимназию, где в кадетском корпусе преподавал его дядя, полковник Аркадий Андреевич Дубовской. Но не этому дяде выпала роль, определяющая поприще юного Николая. Еще до учебы в гимназии ему посчастливилось общаться с другим своим дядей по матери – художником-любителем А.В.Пышкиным, который научил его рисовать по памяти. Любимым занятием мальчика было копирование иллюстраций из журналов «Нива», «Всемирная иллюстрация».
Самая же незабываемая детская забава – наблюдать и писать облака, взобравшись на крышу своего дома. (И действительно – облака, да и сами пейзажи у Дубовского зачастую будут увиденными будто с крыши.) Ранняя увлеченность живописью только укрепилась за годы учебы в кадетском корпусе. Чтобы успеть порисовать, он вставал за два часа до общего подъема. Сам директор гимназии, заметив художественный талант у своего питомца, стал советовать его отцу послать сына учиться живописи.
По окончании военной гимназии в 1877 году семнадцатилетний юноша получил отцовское благословение на поездку в Петербург, где сразу же поступил в Императорскую Академию художеств – сначала вольнослушателем. А вскоре перевелся в мастерскую профессора пейзажной живописи барона Михаила Константиновича Клодта, у которого проучился с 1878 по 1881 гг. За это время Дубовской получил за свои рисунки и натурные этюды четыре Малые серебряные медали. И удивительно, что при столь успешных начинаниях он отказался от участия в конкурсе на Большую золотую медаль и написания дипломной картины на заданную тему. Он покидает Академию художеств, не окончив ее и лишившись возможности пенсионерской поездки за границу. Оказавшись в затруднительном материальном положении без академической стипендии, молодой живописец нашел поддержку в Обществе поощрения художников, где выставлял свои картины, будучи еще студентом. В 1882 году Дубовской представил на выставке Общества два своих пейзажа – «Перед грозой» и «После дождя», которые не были приняты Советом Академии, а здесь они удостоились премий и были проданы с выставки.
Этапным событием для Дубовского стало его первое участие в 1884 году в выставке передвижников, где с большим успехом была показана его картина «Зима», оцененная художественной критикой как заметное явление в области пейзажа. Авторитетный глаз В.В.Стасова сразу же отметил исполнительскую новизну, продемонстрированную на XII выставке Товарищества передвижников Дубовским: «Его небольшая картина “Зима” всех поразила. Снег много раз был написан у нас в картинах. Но г. Дубовской по-новому взглянул на снег, по-своему передал его, и эта картина есть молодой pedant к световым поразительным эффектам возмужалого уже Куинджи. На картине г. Дубовского представлен всего только крошечный дворик избы, занесенный глубоким снегом, ворота, оставшиеся отворенными после проехавших роспусков или саней, глубокая шапка снега на бедной, ушедшей в землю избенке – вот и все. Но какие изумительные, по правдивости, розовые солнечные отблески на нетронутом девственном снегу! Какие мокрые следы, продавленные в снегу полозьями! Все это чудесно хорошо и ново. От г.Дубовского надо, кажется, многого ожидать».
Художественный обозреватель журнала «Артист» В.Н.Михеев назвал эту картину шедевром: «Казалось, Васильев и г. Куинджи соединили в одной лучшие стороны своих дарований, чтобы произнести этот шедевр». А вот как описывает этот момент творческой биографии Дубовского в своих воспоминаниях о нем художник-передвижник Яков Данилович Минченков: «Никто до него не передавал в красках так правдиво свежесть первого снега, налет легких к вечеру теней на нем и последних световых пятен. В картине не холодная передача натуры – в ней художник ведет свой рассказ, свою беседу с природой и заражает зрителя своими переживаниями. Картина полна глубокого, искреннего чувства. Сам Дубовской не придавал особого значения своей картине; при оценке он назначил за нее семьдесят пять рублей, и только товарищи, восхищенные его работой, заставили его изменить цену на пятьсот рублей. Дубовской думал, что над ним шутят, и поверил своему успеху лишь тогда, когда Третьяков приобрел за эту сумму картину в свою галерею».
П.М.Третьяков, так щедро оценив дарование художника в начале творческого пути, продолжал с вниманием следить за его развитием, приобретая в свою коллекцию его новые работы, которые с этого времени становятся непременными участниками выставок ТПХВ. В члены Товарищества Дубовской был принят первым из молодого поколения таких его собратьев, как А.Архипов, А.Васнецов, И.Левитан, В.Серов. Очередной успех Дубовского ожидал в 1886 году на XIV передвижной выставке, где наибольшее впечатление произвела его работа «Ранняя весна». В ней, как пишет Я.Минченков, художник «еще более выявил себя, свое credo. <…> Здесь он еще глубже ведет рассказ о природе. <…> Рассказ правдив, согрет добрыми чувствами и выражен в самых скромных формах без всякой погони за эффектом или нарядной живописью. У художника главная цель – не как говорить, а о ч е м говорить в картине. Форма, краски – не самодовлеющая цель, а лишь язык для рассказа, средство для выражения идеи». «Ранняя весна» также была куплена Третьяковым. В целом же, его собрание пополнили десять картин Дубовского, в числе которых «Тихий вечер» (1898) галерист приобрел в последний год своей жизни. Этот пейзаж рецензент «Русских ведомостей» Н.Селиванов назвал «поэмой в золотом»: «Картина сплошь как бы залита расплавленным золотом. Она производит необычайный эффект. Небо, едва заметные облака, морская даль, воздух, вода – все сияет золотыми и золотистыми тонами горячего ясного дня. Богатство этих тонов, исходящих из одного, основного, и сливающихся в нем, поразительно».
К началу 900-х годов художник выдвинулся в первые ряды русских живописцев, а Третьяковскую галерею украсили принесшие ему широкую известность такие полотна, как «Притихло», «Утро в горах», «Зимний вечер», «На Волге». Дубовской стремится к разнообразию пейзажных тем, поэтому не упускает возможности побывать в новых для себя местах, проникнуться богатством природных колоритов. В 1887 году по приглашению И.Репина он живет на его даче в Сиверской в окрестностях Петербурга. Лето 1888 года проводит в Кисловодске у Н.Ярошенко. Они совершают верхом на лошадях четырехнедельную поездку по Военно-Грузинской дороге через горные перевалы с выходом к Черному морю.
Чувствуется, что особо притягательной для Дубовского была природа Нарвского взморья. К тому же здесь летом в Силламяги (современное название Силламяэ, Эстония) собиралось интересное общество, душой которого был знаменитый физиолог И.П.Павлов. Ученый и художник сошлись в своих пристрастиях к долгим велосипедным поездкам, к игре в городки. Но не только беззаботный досуг связывал их. В воспоминаниях жены Павлова есть такие строчки о Дубовском: «Это была душа чистая, прямая, возвышенная. Он не мирился в жизни ни с какими компромиссами. Вечное искание правды, стремление всегда быть справедливым сделало его самым дорогим и близким другом Ивана Петровича».
Хотя бы по беглому взгляду на пейзажи Дубовского можно понять, что его, как чайку, манят к себе водные просторы – Черное море, Белое, Балтийское, Азовское, Средиземное, Ладожское озеро, Волга, Дон, лесные речки… Александр Бенуа поставил его имя даже рядом с Айвазовским, правда, в довольно-таки саркастической оценке обоих: «Живопись поэта Дубовского, занятого постоянно широкими и чудесными задачами, мало чем отличалась от несколько “подносной” живописи Айвазовского». Не будем принимать за истину в последней инстанции субъективный взгляд знаменитого знатока искусств, но уподобление Айвазовскому – уже само по себе лестно. (Позволю здесь предположить, что порой мотивы воды у Дубовского побуждают вспомнить не столько Айвазовского, сколько хорошо известного тогда в России шведского живописца Андерса Цорна, кстати, одного из любимых художников К.Коровина.)
В своих маринах, как и в горных, степных, лесных, сельских пейзажах, Дубовской главным образом обращается к состоянию штиля, к чарующим моментам умиротворения, царящего в природе, или же к обманчивому затишью перед грозой. В неспешность и плавность внутреннего состояния его живописи, располагающей к созерцательности, дерзкими жестами врываются картины «Ураган в степи» (1890) и «Водопад Иматра» (1893), раскрывающие динамический потенциал их автора. Стоит отметить, что при всей верности передвижнической идее приоритета содержания над формой Дубовского не упрекнешь в стилистической статичности. Его реализм, окрашенный выразительными романтическими интонациями, не мог не испытать на себе исполнительских веяний новейшего искусства рубежа веков. В воздух картин сторонника пленэрных пейзажей неизбежно проникали импрессионистские технические приемы. О современных европейских течениях Дубовской мог судить, что называется, из первых рук. Он побывал в Италии, Франции, Германии, Швейцарии, Греции, Турции. С 1894 года являлся участником международных выставок и был избран действительным членом Мюнхенского Сецессиона, где вне конкурса регулярно демонстрировал свои произведения. В то же время он являлся членом жюри на международных выставках в Мюнхене, Дюссельдорфе, Париже, Риме. Словом, не приходится сомневаться, что художника настигло и международное признание под стать такому, каким он был обласкан у себя дома.
По свидетельству историков живописи, авторы подробных обзоров передвижных выставок не скупились на восторженные отзывы о полотнах Дубовского. Впечатления от них на годы оставались в памяти, судя по воспоминаниям, которыми делился профессор В.А.Вагнер в 1918 году о картине, созданной в 1892-ом: «Я помню, это было давно, на передвижной выставке появилась большая картина Дубовского «На Волге». Безбрежная водная гладь, над которой носятся несколько чаек, чуть заметная точка далекого парохода, а над всем этим лиловатые облака, застелившие и даль, и высь небосклона. Вот и все. Но около картины постоянно толпилась публика и подолгу стояла, очевидно, не сразу отдавая себе отчет в том, что привлекло ее к этому полотну художника. Мастерство… В других оно было не меньше, а, пожалуй, и больше… Иное приковывало к картине Дубовского. Кто-то <…> назвал ее “симфонией в лиловом”, и это было меткое определение того, что она собой представляла: вся выдержанная в лиловых тонах, она действительно была симфонией. Картина поражала не техникой, хотя и безукоризненно хорошей, не мастерством, которое, однако, было налицо, а именно настроением художника, его душевной симфонией, переданной не звуками, а красками его палитры. Зритель приковывался к картине не самой картиной, а тем, что составляло ее душу». Об этой же картине Репин писал Третьякову: «Вещь удивительная по совершенству. Как сработана вода, небо, сколько во всем поэзии – это лучшая вещь на выставке». Позже с картиной «На Волге» художник был приглашен на шестую Всемирную выставку в Мюнхене.
За двадцатилетие, миновавшее с тех пор, как Николай Дубовской переступил порог Академии художеств (в которой, напомним, не доучился), он достиг того уровня официального признания, той «известности на художественном поприще», которая позволила удостоить его в 1898 году звания академика живописи. А в 1900-ом он избирается действительным членом Академии художеств, с 1908-го является членом ее Совета. Со следующего года начинается преподавательская деятельность Дубовского. В 1911 году он становится профессором – руководителем пейзажной мастерской, в которой в свое время обучался сам. В этом же году художник демонстрирует очередное значительное достижение в панораме мировой живописи – на Всемирной художественной выставке в Риме была показана его картина «Родина». Вот что скажет ее автору побывавший на этой выставке Репин: «Это лучший пейзаж всей выставки <…> никогда Вы не были столь великолепны и монументальны – оригинальная, живая, красивейшая картина». Еще один мировой успех – Золотая медаль на XI Международной выставке в Мюнхене в 1913 году за картину «После грозы».
 
«Симфония в лиловом», «поэма в золотом» – какие одухотворенные метафоры вызывает живопись Дубовского! На такое музыкально-поэтическое восприятие своих произведений художник способен спровоцировать, только будучи сам в душе поэтом и музыкантом. Произведение художника – это самое достоверное выражение его внутренней сути. Живопись Дубовского, несомненно, раскрывает его суть человека-музыканта – в том понимании, которое вкладывали в это определение немецкие романтики. Составить же представление об этом художнике в повседневности позволяют мемуары Якова Минченкова, который описывает его совсем нетребовательным «к житейским благам и комфорту» и зачастую отрешенным от реальности не только во время творческого процесса. «Первое впечатление от Дубовского, – вспоминает Минченков об их знакомстве в 1898 году, – у меня было чрезвычайно сложное. Он был большого роста, с умным и деловитым выражением лица; высокий лоб его как бы напрягался мыслью. Речь Николай Никанорович вел четкую, деловую. Но в то же время, затрагивая отвлеченные вопросы искусства, он отрывался от реальной действительности и, переходя в область философии, погружался в особый потусторонний, идеальный мир. <…> Но разговор Николай Никанорович вел в чрезвычайно деликатной форме, вызывая к себе уважение и симпатию. <…> Дубовской представлялся мне разумным, деловым, прекрасным человеком и в то же время каким-то абстрактным. Последнее определение хотя и показалось мне несуразным, но я оставил его для себя в своей памяти. И впоследствии мне казалось, что в натуре Дубовского было реальное и человеческое, что связывало его с жизнью, чем он от нее питался в своем творчестве, и было нечто другое, не совсем ясное для меня, – его идеализм, скорее романтизм, отход от прозы жизни, стремление перешагнуть грань реального и уйти в особый мир отвлеченной мысли и мечты, которые не увязывались с действительностью. Тогда он замыкался в себе, становился, как я его назвал, абстрактным и непонятным, скрытным для многих, которые пробовали подойти к его многогранной и тонкой натуре со своей простой меркой». Когда же Дубовской приступал к воплощению захватившего его образа, он настолько погружался в работу, что «забывал про еду, не здоровался при встрече с родными и знакомыми и писал в мастерской до полного изнеможения, после чего ему приходилось отдыхать несколько дней».
Самый курьезный случай исключительной забывчивости Дубовского в момент одержимости работой произошел в день его свадьбы. «Невеста ждет Дубовского в назначенный час, чтобы ехать к венцу, а его все нет и нет. Не случилось ли с ним чего-нибудь дурного? Но не случилось ничего, кроме того, что жених в этот день писал этюд из своего окна и не мог оставить работу до ее окончания», – читаем в тех же мемуарах. Из опыта общения с семьей Дубовских Минченков пришел к выводу, что не знал «более счастливого супружества в смысле совместного служения общей идее и взаимной поддержки на жизненном пути». Жена Дубовского – Фаина Николаевна (в девичестве Терская, 1875-1943) и сама была художницей, поэтому смогла понять столь безответственное поведение жениха перед венчанием. А Дубовской смог понять на первой же встрече с ней, что именно с этой незнакомкой он готов разделить свою жизнь. «Он встречает в Павловске на довольно многолюдной прогулке молодую девушку с широко раскрытыми, немного печальными глазами. И взгляд ее решает все дело, – описывает Минченков. – У Дубовского является мысль: “Вот девушка, какую я искал всю жизнь! Это она!” <…> Познакомившись с девушкой и узнав, где она думает провести лето, он снимает там же дачу и переезжает туда с матерью и сестрами. Девушка, мечтающая стать художницей, берет у него уроки живописи, а затем осенью собирается ехать за границу с сестрой и подругой матери. Дубовской присоединяется к их компании и в путешествии, уверившись в своем чувстве и увидев ответ на него со стороны своей ученицы, делает ей предложение и женится на ней во Флоренции. <…> Дубовской считает, что теперь они вдвоем будут служить искусству».
Служение искусству – не столько долг, сколько жизненная необходимость для большого художника. «Все житейское у него, – говорит о Дубовском Минченков, – служило одной цели – искусству. <…> В искусстве он видел могущественнейшее средство единения людей между собой и с природой, порывая с которой, человек становится жалким калекой. Тех, кто не понимал искусства, не жил им и переживаниями от природы, он называл несчастными людьми. <…> Дубовской находил, что все искусства близко родственны между собой и художник должен понимать поэзию, музыку так же, как и пластическое искусство. Он не пропускал ни одного значительного явления во всех областях искусства, читал беллетристику, посещал театры, концерты и метко характеризовал драматические произведения и музыку».
Музыка у пейзажиста вызывала особое поклонение. И она всегда звучала в его доме. «За свои картины он выменял очень хороший граммофон и большое собрание пластинок. <…> Тут были и сложные произведения крупных композиторов – симфонии, увертюры, оперные номера – и народные песни, плясовая музыка, садовая, вплоть до кафешантанной», – вспоминал Минченков. Но в наибольшей степени о музыкальных потребностях художника позволяют судить его домашние вечера, на которых непременно звучало живое исполнение камерных произведений великих композиторов, в основном – трио. Вновь обратимся к тому же мемуаристу: «Однажды он попросил сыграть ему седьмое трио Бетховена, о котором он слышал восторженные отзывы. Нам, исполнителям, пришлось основательно подготовиться. Когда начали играть трио у Дубовского, он ушел слушать его из соседнего кабинета. После andante я зашел к нему и хотел спросить о впечатлении. Но спрашивать не пришлось, ответ был ясен и так. Я увидел Николая Никаноровича погруженным в глубочайшую думу или созерцание. Увидев меня, он точно пробудился, вздрогнул, снял очки и вытер платком слезы на глазах. “Да, да… – шептал он, – это великое и прекрасное, это слияние с чем-то высшим, что доступно человеку. Может, это то, что называли пантеизмом. Я видел величественную картину: облака, как над океаном, и все поднимался выше и выше до беспредельности; чувствуешь себя перед этим ничтожным, и в то же время дух парит в необъятной ширине. Все до бесконечности великое – это и есть бессмертие. Гений Бетховена живет и сейчас с нами… Я не могу передать словами, что чувствую всем существом своим”».
Да и не нужно было ему ничего передавать словами – он ведь уже и сам сотворил кистью подобную «величественную картину», захватывающую дух своей «воздушной громадой», но деликатно названную «Притихло», хотя звучащая в ней мощь под стать Пятой симфонии Бетховена. Это полотно, созданное по этюдам, сделанным на Белом море, принесло Дубовскому небывалую известность и, можно сказать, стало его визитной карточкой. Картина была показана в 1890 году на XVIII передвижной выставке в Петербурге. Но еще до открытия выставки ее приобрел сам император Александр III для своей коллекции в Зимнем дворце (впоследствии – собрание Государственного Русского музея). Узнав об этом, Третьяков срочно отправился в столицу, чтобы заказать Дубовскому ее повторение для своей галереи, так как картина теперь оказывалась для широкого зрителя недоступной. Когда его заказ был готов, Третьяков победно делился в письме к Репину: «Повторение, по мне, вышло лучше и больше размером, отчего мотив сделался грандиознее». Сам же автор писал одному из своих адресатов: «Мотивом для создания этой картины было то захватывающее чувство, которое овладевало мною много раз при наблюдении природы в момент тишины перед большой грозой или в промежутки между двух гроз, когда дышать бывает трудно, когда чувствуешь свое ничтожество при приближении стихии. Это состояние в природе – тишина перед грозой – можно выразить одним словом “Притихло”. Это есть название моей картины». Теперь мы можем судить, насколько пророческим для судьбы России оказался этот образ, интуитивно уловленный художником в атмосфере его эпохи. Да и, похоже, не случайно картина так впечатлила царя-миротворца, чей век правления в обобщенном смысле тоже можно назвать затишьем перед бурей. Впрочем, если в исторической перспективе это полотно способно невольно обрести роль символа эпохи, то во вневременном контексте оно поражает ошеломляющим зрелищем предгрозового состояния непобедимой вечной природы, пред которой тщетно человеку кичиться своим господством над ней, а лишь стоит уповать на ее милость к нему.
Картину «Притихло» высоко оценили, прежде всего, сами художники. А искреннее признание коллег по цеху, согласитесь, дорогого стоит. Старейший советский пейзажист из гнезда передвижников Василий Бакшеев упоминал «Притихло» как безупречный образец пейзажа мирового уровня: «Среди лучших произведений мировой живописи найдется немного полотен, в которых с такой законченностью, с такой поистине классической ясностью выражено то, что принято называть настроением. Это действительно картина в полном смысле этого слова». Внушительна оценка Левитана: «Настроение от природы мы, пожалуй, умеем передать, скорее мы наделяем природу своими проживаниями, подходим к ней от субъективного, но такой захват от самой природы, как в “Притихло”, где чувствуешь не автора, а самую стихию, передать не всякий сможет». Характерную зрительскую реакцию на запечатленную здесь Дубовским стихию описал Минченков: «Интересно выразил свое впечатление от картины артельщик, служивший в Товариществе более 25 лет, А.М.Каретников. Он был простой крестьянин с Волги. На его обязанности лежало устройство выставок в столице и в других городах. <…> В продолжение долгих лет службы при выставках он научился разбираться в картинах и удивительно верно определял общие их достоинства. Про картину “Притихло” Каретников вспоминал: “Принесли рабочие картину от Дубовского, завернутую в покрывало, и поставили на мольберт. Что, думаю, прислал нам теперь Николай Никанорович? Вот рабочие развязали веревку, сняли покрывало, а я как глянул на картину, так и присел от страха на пол. В детстве боялся я грозы, особенно над Волгой, где жил, и сейчас мне показалось, что из-под страшной тучи сверкнет молния и ударит гром ”».
Не удивительно, что эта работа принесла своему автору и первое мировое признание. В 1900 году картины Дубовского «Притихло», «Штиль», «Вид монастыря», «К вечеру» демонстрировались на Всемирной выставке в Париже, где также принимали участие работы Поленова и Левитана. Но награды – Малой серебряной медали был удостоен лишь Дубовской. По иронии судьбы сейчас в Третьяковской галерее картина «Притихло» размещается в небольшом проходном зальчике между залами Левитана и Поленова. Над ней висит (неудачно для зрителя) еще одна картина Дубовского «Сумерки» (1897). Символично, что напротив помещен портрет «певца сумерек» в литературе А.П.Чехова, написанный И.Э.Бразом в 1898 году. Вообще-то, присутствие Чехова в разговоре о Дубовском отнюдь не оказывается неожиданным. Оно столь же закономерно, как если бы речь шла о Левитане, которого с Антоном Павловичем связывали тесные взаимоотношения, а не только художественное родство в области поэтики творчества. Созвучность Дубовского с Чеховым – еще одно объяснение того, что Левитан долгое время воспринимался лишь «одним из самых сильных конкурентов Дубовского». И показателен тот факт, что в числе юбилейных событий 2010 года в честь 150-летия Чехова (который на год младше Дубовского) на его родине в Таганроге в местном художественном музее прошла выставка «Чехов и Дубовской. Два гения одной эпохи». Выходит, благодаря Антону Павловичу перепало и Николаю Никаноровичу. Основную часть экспозиции составили его картины из фондов Новочеркасского музея истории донского казачества.
Что ж, а в Москве только два его полотна из десяти, приобретенных Третьяковым, мы можем сегодня увидеть в галерее. К тому же, на сайте Третьяковки вы не найдете фамилии Дубовского в авторском каталоге. Но хочу поделиться эпизодом, порадовавшим меня как раз около «Притихло». Понятно, что, когда приходишь на встречу с оригиналом этой картины, уже известной тебе по репродукции, то лишаешься того эффекта неожиданности, который испытывает тот, кто впервые с ней встречается именно вживую. Вот появляется компания трех шустрых девочек-подростков, которые, похоже, одним махом решили пробежаться по всему пространству галереи. И – останавливаются перед «Притихло». Конечно же, я не удержалась: «Девочки, как вам эта картина?» Самая бойкая из них охотно реагирует: «Да! Вот это – что-то!» Мне становится еще интереснее: «А вы уже что здесь посмотрели?» – «Да на первом этаже… девятнадцатый век», – без особого энтузиазма продолжает моя собеседница. «А кого именно?» – «Да этот, с всадницей». – «Брюллов?! И что – не впечатлило?!» – недоумеваю я. «Ну как сказать… Вот эта сразу…», – отвечает девчушка, стараясь подобрать нужные слова. «Может, вы тогда хоть фамилию этого художника запомните», – осторожно советую им. Три подружки стали читать табличку. Кто знает, а вдруг запомнят?
Ведь парадоксально, что память потомков оказалась так несправедлива к Николаю Никаноровичу Дубовскому, проявив по отношению к нему свою избирательную сущность. Впрочем, истовые почитатели художника не могут оставаться равнодушными к такому незаслуженному забвению. Подробно остановился на этой проблеме художник и искусствовед Владимир Иванович Кулишов в своей работе «“Рок непризнания” Николая Дубовского». Он приходит к выводу, что «никакого слепого рока в забвении Дубовского нет, а была и есть вполне реальная практика замалчивания, возвышения одного художника за счет принижения другого, теоретическим обоснованием которого явилась концепция Бенуа. Она же просматривается и в трудах его последователей – И.Э.Грабаря, А.А.Федорова-Давыдова <…>». Об этой же концепции Бенуа упоминает и знаток русской живописи, московский коллекционер, возглавляющий галерею «Даев 33», Александр Киселев: «В изданной в 1902 году “Истории русской живописи” известный художественный критик А.Н.Бенуа в оценке состояния современной русской пейзажной живописи сознательно принижает творческие достижения Дубовского, низводя его до уровня очень посредственного художника. Конечно, творчество Н.Н.Дубовского никак положительно не вписывалось в концепцию А.Н.Бенуа о развитии русского пейзажа, заключающуюся в том, что все русские пейзажисты были лишь предшественниками И.И.Левитана, “соединившего в своем лице все их искания и давшего гениальный синтез их частичному, отрывочному творчеству”. Таким образом, Бенуа превозносит творчество только И.И.Левитана, приписывая ему одному все достижения его предшественников и современников. Хотя, по мнению многих других художественных критиков, Дубовской в то время занимал одно из первых мест в русской пейзажной живописи, на равных разделяя его с Левитаном. Более того, “по установленному порядку” в Товариществе передвижников, Дубовской занимал место вслед за И.И.Шишкиным и В.Д.Поленовым, а Левитан всего лишь считался “одним из сильных конкурентов Дубовского”». Я процитировала предисловие А.Киселева к уже ставшему раритетным изданием каталогу выставки Николая Дубовского, прошедшей в галерее «Даев 33» летом 2006 года. Почти все работы в каталоге опубликованы впервые. На выставке было представлено более сорока картин и этюдов художника, написанных в период с 1895 по 1915 годы и находящихся в частных коллекциях. Уникальность этой экспозиции и в том, что прежде в Москве никогда не было персональных выставок Дубовского. Стараниями Александра Киселева москвичи могли еще не раз в его галерее видеть работы этого художника на коллективных тематических выставках из частных собраний: «Палитра осени. Лирический пейзаж в творчестве русских художников XIXXX веков» (2009), «Реализм русского импрессионизма» (2014).
В самом же масштабном виде творчество Дубовского было показано в 1938 году в Русском музее в Ленинграде. Каталог той выставки содержит наиболее полный доступный перечень работ художника. А его наследие поистине поражает – более четырехсот картин и около тысячи этюдов. И впрямь, не для красного же словца Дубовской делился в письме к жене своим пониманием смысла собственного искусства: «Я из своей жизни сделал фонарь. “Смотрите все, сколько хотите ”». Но сложность в том, что его наследие слишком разрозненно – хранится более чем в семидесяти музеях России и зарубежных стран, в многочисленных личных коллекциях.
Недобрую службу для Дубовского сослужила практиковавшаяся, вроде бы, из лучших побуждений политика распределения по периферийным музеям картин из Третьяковской галереи (создатель которой завещал не нарушать своей коллекции) и Русского музея. Дубовской появился в Сибири, на Дальнем Востоке, даже в Туркмении. Самое большое его собрание находится в Музее истории донского казачества в Новочеркасске. Еще в 1913 году Дубовской безвозмездно предложил родному городу коллекцию из 70 собственных работ и 129 картин передвижников, для создания общедоступного художественного музея. Единственное условие дарителя – построить для этой цели достойное здание – городская управа с готовностью приняла и выделила участок земли. Даже был готов и проект, который представил В.Д.Дубовской – племянник художника, бывший в те годы главным архитектором Новочеркасска. Но начавшаяся война, затем революция сняли этот вопрос с повестки дня до лучших времен. По следам ленинградской выставки 1938 года, ознаменовавшей 20-летие после смерти Дубовского, художественное сообщество вновь завело речь о создании музея на его родине. Но вскоре – опять война. Уже после нее дар Дубовского поступил на временное хранение в Музей истории донского казачества, где в 1948 году прошла выставка, демонстрировавшая значительную часть этой коллекции. Еще спустя двадцать лет власти города почти подошли к решению создания Новочеркасского музея изобразительных искусств имени Н.Н.Дубовского, в 1972 году под него было выделено здание…
Но вот уже наступил новый век. Имя Дубовского присвоено детской художественной школе в Новочеркасске. А музея пока так и нет. Совсем скоро – 28 февраля 2018 года грядет столетняя памятная дата этого выдающегося деятеля русской культуры, покоящегося на Смоленском кладбище в Петербурге. Сдвинется ли что-нибудь за эти три года в судьбе наследия Дубовского? Или опять все силы и ресурсы понадобятся для ожидаемого с гордостью спортивного гранд-события, и будет не до неспешного созерцателя. Куда он денется! Его фонарь можно включить в любое время – загорится…

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская