Повесть о «погашенном» Пильняке

Повесть о «погашенном» Пильняке
«…слово не так скажешь — государство потеряешь».
И. В. Сталин
 
 
Государственные похороны
 
3 ноября 1926 года Москва была безжизненна и пустынна — в этот день хоронили видного военачальника, председателя Реввоенсовета СССР и народного комиссара по военным и морским делам, члена ВЦИК и президиума ЦИК СССР, члена ЦК РКП (б) и кандидата в члены политбюро М. В. Фрунзе.
Похороны были государственными, тело везли на лафете, за лафетом медленно с непроницаемо-бледным, мертвенным лицом, вышагивал Сталин, чуть поодаль шли Зиновьев, Каменев (входившие вместе с ним в триумвират, правивший тогда огромной страной), Рыков, Калинин и другие члены политбюро, а также высшие чины Красной Армии и члены семьи усопшего. В воздухе висела гулкая тишина, и только тонкий цокающий звук сапог военных раздавался в холодном, скованном первым морозцем, воздухе.
В последний путь провожали видного революционера, участника октябрьского восстания 1917 года в Москве, в 1919 1920 годахвоевавшего с врагами революции Колчаком и Врангелем, и разгромившего Повстанческую армию Махно, большевика с большой буквы.
Когда спецрабочие, приписанные к Кремлю, бережно опустили тело наркома в вырытую могилу за мавзолеем, Сталин расправил слегка заиндевевшие усы и, утирая повлажневшие глаза, начал траурную речь. Речь была коротка, не по-сталински эмоциональна, и длилась всего несколько минут.
 
 
«Может быть, это так именно и нужно…»
 
Товарищи! Я не в состоянии говорить долго, мое душевное состояние не располагает к этому. Скажу лишь, что в лице товарища Фрунзе мы потеряли одного из самых чистых, самых честных и самых бесстрашных революционеров нашего времени.
Партия потеряла в лице товарища Фрунзе одного из самых верных и самых дисциплинированных своих руководителей.
Советская власть потеряла в лице товарища Фрунзе одного из самых смелых и самых разумных строителей нашей страны и нашего государства.
Армия потеряла в лице товарища Фрунзе одного из самых любимых и уважаемых руководителей и создателей.
Вот почему так скорбит партия по случаю потери товарища Фрунзе.
Товарищи! Этот год был для нас проклятием. Он вырвал из нашей среды целый ряд руководящих товарищей. Но этого оказалось недостаточно, и понадобилась еще одна жертва. Может быть, это так именно и нужно, чтобы старые товарищи так легко и так просто спускались в могилу.(курсив мой — Г.Е.).К сожалению, не так легко и далеко не так просто подымаются наши молодые товарищи на смену старым.
Будем же верить, будем надеяться, что партия и рабочий класс примут все меры к тому, чтобы облегчить выковку новых кадров на смену старым.
Центральный Комитет Российской коммунистической партии поручил мне выразить скорбь всей партии по случаю потери товарища Фрунзе.
Пусть моя короткая речь будет — выражением этой скорби, которая безгранична и которая не нуждается в длинных речах. (Правда, № 253, 5 ноября I925 г.).
Так вот, насчет «нужно» — это была не случайная обмолвка, вызванная душевными переживаниями генсека.
Сталин всегда знал что, когда, кому и где он говорил.
 
 
Смерть по приказу
 
М. В. Фрунзе по настоятельной рекомендации политбюро лег под нож хирурга 30 октября 1925 года.
Оперировал видного большевика известный доктор В. Н. Розанов, участвовавший в лечении самого Ленина. Ему ассистировали профессора И. И. Греков и А. В. Мартынов, наркоз проводил врач А. Д. Очкин. Все заметно нервничали, но операция в целом прошла успешно. Оперировали наркома по поводу застарелой язвы желудка, но не выдержало сердце — прошло чуть более полутора суток, как пациент скончался у себя в палате.
О чем немедленно доложили в Кремль.
Сталин не заставил себя долго ждать и в сопровождении «малых» вождей явился в больницу, чтобы лично удостовериться в смерти боевого товарища.
Здоровье наркомвоенкора ухудшилось летом 1925 года. Со времен Ленина было заведено, чтобы политбюро внимательно следило за состоянием здоровья своих членов.
Что же касается Фрунзе, то консилиум врачей, состоявшийся в Крыму, пришел к выводу, что нужна операция, чтобы установить: только ли язва является причиной подозрительных кровотечений? В то же время, руководствуясь старым медицинским принципом «не навреди!», некоторые из докторов выразили сомнение в целесообразности хирургического вмешательства. Тогда наркомвоенмор написал жене: «Я все еще в больнице. В субботу будет новый консилиум. Боюсь, как бы не отказали в операции». Субботний консилиум решил — операция необходима. Но осталось свидетельство врача Иосифа Гамбурга, давнего знакомого Фрунзе — узнав об операции, нарком расстроился и сказал ему, что «не хотел бы ложиться на операционный стол… Предчувствие чего-то непоправимого угнетало его». Так или иначе — хотел сам народный комиссар операции, чтобы избавиться навсегда от мучившей его язвы, или колебался в исходе хирургического вмешательства — точку поставило политбюро, за которым весьма явственно маячила тень генсека. Нарком лег под нож, но не нож, а лишняя доза хлороформа сделала свое дело — «может быть, это так именно и нужно, чтобы старые товарищи так легко и так просто спускались в могилу…».
 
 
Правительственное сообщение
 
М. В. Фрунзе умер 31 октября 1925 года в Солдатенковской (ныне Боткинской) больнице, куда был переведен из больницы Кремлевской.
Слухи, что «Фрунзе зарезали», поползли по сумеречной столице сразу после его кончины. О его расхождениях со Сталиным давно было известно в кремлевских и околокремлевских кругах.
Мадам де Сталь, делясь своими впечатлениями о путешествии по России 1812 года, обронила: «В России все тайна, но ничего не секрет». Формула оказалась вполне пригодной и к России года 1925, России не царской, а большевистской.
На следующий день, 1 ноября, в «Правде» был опубликован официальный «Бюллетень о смерти М. В. Фрунзе», в котором говорилось, что председатель Реввоенсовета СССР тов. М. В. Фрунзе «после 24 часов 30 октября…, несмотря на все принятые меры для поднятия сердечной деятельности, при непрерывной консультации профессоров И. И. Грекова, А. В. Мартынова, Д. Д. Плетнева, В. Н. Розанова, П. И. Обросова и врачей А. Д. Очкина и Б. О. Поймана, в 5 час. 40 мин. 31 октября скончался при явлениях паралича сердца».
В протоколе вскрытия указывалось, что Фрунзе страдал от «язвы двенадцатиперстной кишки» и других сопутствующих этой болезни заболеваний, что «операция, предпринятая 29 октября 1925 года…, вызвала обострение имевшего место хронического воспалительного процесса, что повлекло за собой острый упадок сердечной деятельности и смертельный исход».
Кроме замнаркома здравоохранения З. П. Соловьева и профессора А. И. Абрикосова, производившего вскрытие, протокол подписали другие известные специалисты, принимавшие участие в лечении видного государственного деятеля.
Больного консультировали крупнейшие специалисты страны, но и они были бессильны что-либо сделать.
 
 
«Прощай, брат!»
 
«Повесть непогашенной луны» Пильняк написал очень быстро и так же быстро ее принял к печати журнал «Новый мир» — повесть была опубликована в 5 книжке за 1926 год с дружеским посвящением члену редколлегии журнала А. Воронскому, давнему другу наркома. Пильняк хотя и взял в основу повести реальный случай, как художник что-то додумал, что-то угадал. Приведу всего несколько фраз из повести — идет разговор между Первым — негорбящимся человеком, в котором явно узнавался Сталин, и Вторым — командармом Гавриловым, в котором явно угадывался Фрунзе:
«Первый: …Ты необходимый революции человек. Я позвал профессоров, они сказали, что через месяц ты будешь на ногах… Я уже отдал приказ…
Второй: …Мне мои врачи говорили, что операции мне делать не надо, и так все заживет. Я себя чувствую вполне здоровым, никакой операции не надо, не хочу…
Первый:…Ты извини меня, я уже отдал приказ… говорить тут не о чем, товарищ Гаврилов…».
И командарм, подчиняясь большевистской дисциплине, прекрасно понимая, чем может кончиться для него операция, покорно идет под нож. Когда все было кончено, «негорбящийся человек» приехал в больницу, долго сидел в ногах успевшего остыть трупа, затем пожал его мертвую руку, сказал: «Прощай, брат!» — и вышел из палаты.
Тираж журнала был немедленно изъят из продажи, тут же отпечатали новый, повесть Пильняка заменили на повесть малоизвестного А. Сытина «Стада аллаха», рассказывающую про борьбу с басмачами; политбюро приняло грозное постановление, в котором «Повесть о непогашенной луне» (так! — Г.Е.) была признана «злостным, контрреволюционным и клеветническим выпадом против ЦК и партии»; главному редактору В. Полонскому объявлен «строжайший выговор», членам редколлегии А. Луначарскому и И. Скворцову-Степанову «поставлено на вид», А. Воронскому было предложено отказаться от посвящения Пильняка, а самого Пильняка было предложено снять из числа сотрудников не только «Нового мира», но и «Красной нови», и «Звезды».
Шел всего лишь не такой уж и страшный советский 26 год.
Некоторые номера изъять не успели, как и те, что ушли к подписчикам, и Москва, как и в ноябре 25, вновь наполнилась слухами. Обсуждали вопрос — действительно ли мешал легендарный нарком Сталину? Одни открыто винили врачей, другие втихую — генсека, некоторые валили вину на Троцкого, который был вынужден под давлением политбюро уступить свой пост Фрунзе.
Постепенно споры утихли, но через несколько лет бывший секретарь вождя Борис Бажанов (бежавший в 1928 за границу) в своих воспоминаниях, рассказывая про эту историю, утверждал, что генсек рассматривал Фрунзе как будущего «русского Бонапарта». Эту же версию вслед за Бажановым повторил Троцкий в своей книге «Сталин», изданной после его высылки из СССР, добавив к портрету наркома такие черты характера Фрунзе как независимость и самостоятельность (и в поведении, и в проведении военной реформы), которые уж слишком не нравились вождю.
Я не собираюсь ни доказывать, ни опровергать ни одну из версий, бытовавших в 20 е годы, как и вдаваться во вновь возникшие в наше время споры на тему «кто убил Фрунзе?» — меня интересует во всей этой «темной» истории судьба Бориса Пильняка, не побоявшегося в качестве сюжета использовать случай из жизни кремлевских вождей и положить его в основу своего произведения «Повесть непогашенной луны».
 
 
Раскаяние Пильняка
 
Умный советский (подчеркиваю — советский) писатель Борис Пильняк совсем не был клеветником и уж вовсе не был контрреволюционером, о чем он и заявил совершенно искренне в письме в редакцию «Нового мира» от 28 ноября 1926 года:
«В майской книге «Нового мира» появилась моя «Повесть непогашенной луны», а в июньской книге было напечатано письмо тов. Воронского, где он считает повесть «злостной клеветой на нашу партию ВКП(б)». В препроводительном к письму тов. Воронского примечании редакции редакция «считает помещение в «Новом мире» повести Пильняка явной и грубой ошибкой».
Сейчас, вернувшись из-за границы, где я был оторван от СССР, восстановив обстановку, при которой писалась повесть, я нахожу необходимым заявить: не учтя внешних обстоятельств, я никак не ожидал, что эта повесть сыграет на руку контрреволюционного обывателя и будет гнуснейше им использована во вред партии, ни единым помыслом не полагал, что я пишу злостную клевету, сейчас я вижу, что мною допущены крупнейшие ошибки, не осознанные мною при написании. Теперь я знаю, что многое, написанное мною в повести, есть клеветнические вымыслы. Поэтому присоединяю мое мнение к мнению редакции и считаю большой ошибкой как написание, так и напечатание «Повести непогашенной луны».
Бор. Пильняк
 
Замечу, что мнение редакции целиком и полностью совпало с мнением политбюро.
Другого быть и не могло.
И Пильняку ничего не оставалось делать, как присоединиться к обоим этим мнениям.
Чтобы продолжать работать и печататься.
Сюжет имел свое продолжение.
Меньше чем через месяц, откликаясь на просьбу И. И. Скворцова-Степанова (успевшего за это время стать главным редактором «Известий») изложить историю создания повести, автор писал, что хотел показать несгибаемую силу воли большевиков, что его интересовало «как индивидуальность всегда подчиняется массе, коллективу, всегда идет за колесом коллектива, иногда гибнет под этим колесом» (т.е. ставил перед собой чисто художнические задачи), добавив при этом, что не знал, что «около смерти тов. Фрунзе возник клубок сплетен, никак не предполагая, что часть собранного» им «материала есть сплетенные вымыслы».
Пильняка простили, разрешили печататься вновь, но после яростной критики за публикацию в 1929 году за границей повести «Красное дерево» отстранили от должности руководителя Всероссийского Союза писателей, ставя ему в вину, что «он нелегально передал повесть в русское белогвардейское издательство «Петрополис», располагавшееся в Берлине». Хотя рукопись была передана в Берлин вполне законно по линии Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (ВОКС), и в издательстве совершенно официально публиковались такие советские писатели, как А. Толстой, К. Федин, Ю. Тынянов, В. Каверин и даже В. Инбер. Критика признала повесть «контрреволюционной», автор подвергся разнузданной травле.
И тогда, не выдержав гонений, автор «Голого года», «Повесть непогашенной луны», «Красного дерева» и еще десятка двух произведений написал единственному человеку в стране, который мог прекратить эту вакханалию.
 
 
Письмо Б.А. Пильняка И.В. Сталину
 
4 января 1931 г.
Глубокоуважаемый товарищ Сталин.
Я обращаюсь к Вам с просьбой о помощи. Если бы у Вас нашлось время принять меня, я был бы счастлив гораздо убедительнее сказать о том, ради чего я пишу.
Позвольте сказать первым делом, что решающе, навсегда я связываю свою жизнь и свою работу с нашей революцией, считая себя революционным писателем и полагая, что и мои кирпичики есть в нашем строительстве. Вне революции я не вижу своей судьбы.
В моей писательской судьбе множество ошибок... Оправдываться в них надо только делами. Должен все же сказать, как это ни парадоксально, — обдумывая свои ошибки, очень часто, наедине с самим собою, я видел, что многие мои ошибки вытекали из убеждения, что писателем революции может быть лишь тот, кто искренен и правдив с революцией: мне казалось, что если мне дано право нести великую честь советского писателя, то ко мне есть и доверие.
Последней моей ошибкой (моей и ВОКСа) было напечатание «Красного Дерева». Наша пресса обрушилась на мою голову негодованием. Я понес кары. Ошибки своей я не отрицал и считал, что исправлением моих ошибок должны быть не только декларативные письма в редакцию, но дела: с величайшим трудом (должно быть, меня боялись) я нашел издателя и напечатал мой роман «Волга впадает в Каспийское море» (который ныне переведен и переводится на восемь иностранных языков и немецкий перевод которого я сейчас посылаю Вам), — я поехал в Среднюю Азию и печатал в «Известиях ЦИК» очерки о Таджикистане, — последнее, что я напечатал, в связи с процессом вредителей, я прилагаю к этому письму и прошу прочитать хотя бы подчеркнутое красным карандашом. Содержание этих вещей я считал исправлением моих писательских ошибок, — этими вещами я хотел разрушить то недоверие, которое возникло к моему имени после печатной кампании против «Красного Дерева».
Мои книги переводятся от Японии до Америки, и мое имя там известно. Ошибка «Красного Дерева» комментировалась не только прессою на русском языке, но западноевропейской, американской и далее японской. Буржуазная пресса пыталась изобразить меня мучеником — я ответил на это «мученичество» письмом в европейской прессе и вещами, указанными выше. Но мне казалось, что это мученичество можно было бы использовать и политически, что был бы неплохой эффект, если бы этот «замученный» писатель в здравом теле и уме, неплохо одетый и грамотный не меньше писателей европейских, появился б на литературных улицах Европы и САСШ русском языке вплоть до 50-х гг. XX в. употреблялось наименование Северо-Американские Соединенные Штаты (САСШ) — Г.Е.). Уже в течение трех лет я имею от американских писателей приглашение в САСШ, а в Европе я оказался бы принятым, как равный, писателями, кроме пролетарских, порядка Стефана Цвейга, Ромена Роллана, Шоу, — если б этот писатель заявил хотя б о том, что он гордится историей последних лет своей страны и убежден, что законы этой истории будут и есть уже перестраивающими мир, — это было бы политически значимо. Мне казалось, что именно для того, чтобы окончательно исправить свои ошибки и использовать мое положение для революции, мне следовало бы съездить за границу…
Кроме этого, у меня есть другие причины…
Главная… — следующая. Годы уходят, и время не ждет, — и с дней десятилетия годовщины Октября я задумал написать роман, к которому я подхожу, как к первой моей большой и настоящей работе. Мой писательский возраст и мои ощущения говорят мне, что мне пора взяться за большое полотно и силы во мне для него найдутся. Этот роман посвящен последним полуторадесятилетиям истории земного шара, — и я хочу противопоставить нашу, делаемую, строимую, созидаемую историю всей остальной истории земного шара, текущей, проходящей, происходящей, умирающей, — ведь на самом деле перепластование последних лет истории гигантско, — и на самом деле историю перестраиваем мы. Сюжетная сторона этого романа уже продумана, лежит в моей голове, — место действия этого романа — СССР и САСШ, Азия и Европа, — Азию и Европу я представляю, в САСШ я не был, у меня не хватает знаний, а роман я должен сделать со всем напряжением.
<…> я подал ходатайство о разрешении мне выезда за границу… В разрешении выехать… мне отказано.
Почему, я не знаю. Неужели мне надо предположить, что обо мне думают, что я убегу, что ли, — но ведь это же чепуха! Не могу же я убежать от самого себя и от своей писательской судьбы, от революции, от своей страны, от языка, от жены, от детей!?
Надо предположить, что это есть продолжение недоверия ко мне, — или меня наказывают? Я оказался в положении мальчишки, потому что, после разговоров с товарищами, я был убежден в получении паспорта, — озаботился в связи с этим об иностранных визах, переговорил с отделом печати НКИД(народный комиссариат иностранных дел — Г.Е.), с ВОКСом о моих маршрутах и о предполагаемых делах и выступлениях за границей. Если это есть наказание, то оно очень жестоко.
Иосиф Виссарионович, даю Вам честное слово всей моей писательской судьбы, что, если Вы мне поможете выехать за границу и работать, я сторицей отработаю Ваше доверие. Я могу поехать за границу только лишь революционным писателем. Я напишу нужную вещь.
Позвольте в заключение сказать о моем теперешнем состоянии. Я говорил о моих ошибках и о том методе, который я избрал, чтобы их исправить. Всем сердцем и всеми помыслами я хочу быть с революцией, и очень часто у меня за последний год возникает ощущение, что кто-то меня отталкивает от нее, — я окружен недоверием, в атмосфере которого работать нельзя, — если бы Вы знали хотя б о том, сколько я обивал порог «Известий», чтобы напечатать ту статью, которую я шлю Вам, и обиваю до сих пор, чтобы допечатать мои таджикские очерки, которые приняты, но для которых катастрофически отсутствует в газете место.
Не ходить же мне ко всем и не говорить: верьте мне.
Но Вас я могу просить об этом, — и я прошу Вас мне помочь.
С величайшим нетерпением жду Вашего ответа. Позвольте пожелать Вам всего хорошего.
Бор. Пильняк
И Сталин, никогда ничего не забывавший, тем более обиды, нанесенные ему вольно или невольно, раскаявшемуся Пильняку помог — за границу отпустил.
 
 
Письмо И.В. Сталина Б.А. Пильняку
 
7 января 1931 г.
 
Уважаемый тов. Пильняк!
Письмо Ваше от 4.1. получил. Проверка показала, что органы надзора не имеют возражений против Вашего выезда за границу. Были у них, оказывается, колебания, но потом они отпали. Стало быть, Ваш выезд за границу можно считать в этом отношении обеспеченным.
Всего хорошего.
И. Сталин
 
«Нужная вещь»
 
«Нужную вещь», которую «тов. Пильняк» написал, называлась «О'кей. Американский роман».
Написав — из писателя превратился в пропагандиста.
Что всегда чревато смертью писателя как художника. (Я хочу чтобы меня поняли правильно: я нисколько не осуждаю Б. Пильняка — он спасал себя и свою семью. В этой экзистенциальной ситуации каждый делает свой выбор. Тем более, если вести речь о сталинских временах. — Г.Е.)
«Американский роман» оказался самым слабым произведением Бориса Пильняка, с подачи Горького всю свою литературную жизнь считавшегося учеником Ремизова и Белого. Начав как модернист (да простят мне современную терминологию), Пильняк кончил как законченный соцреалист (да простят мне такую тавтологию) — за несколько лет до объявления Горьким нового и главенствующего метода советской литературы. Но и это Бориса Пильняка не спасло. Потому что в созданном Сталиным государстве из железа и стали, в созданном им шизофреническом мире двоемыслия, где ложь выдавалась за правду, а правда расценивалась как безусловная ложь, и в котором история переписывалась в соответствии с новыми политическими установками — пел ли ты собственным голосом или наступал на горло собственной песне — все равно оказывался виноватым.
 
«А в наши дни и воздух пахнет смертью: Открыть окно, что жилы отворить» (Борис Пастернак).
 
После «нужной вещи» Пильняк перестал быть нужным Сталину — он свое дело сделал и сделал его хорошо, так, как в этот конкретный момент и нужно было, по мнению вождя, возглавляемого им государства.
Кошка выпустила мышку из норки на свет, а когда та успокоенная вернулась, и сделала все, что нужно, поставила в норке мышеловку.
 
 
Арест
 
За ним пришли 28 октября 1937 года в день рождения сына.
«С утра он был весел. Поздравили сына, надарили ему подарков, вспомнили 34 й год, когда он родился. Они ездили тогда с Кирой Георгиевной в Скандинавию и Польшу. Перебирали финских, шведских друзей... С тех пор, казалось, прошла вечность. А ведь это было совсем недавно. И, правда, сколько событий. Трагических, непонятных. В течение дня никто не зашел. Только почтальон принес несколько телеграмм из Тбилиси: от сестры и брата Киры Георгиевны и от друзей. Борис Леонидович, Николай Федорович Погодин с дочкой Таней приходили поздравить. Погодин посидел и вскоре ушел. У Пастернака были какие-то люди. День тихо склонился к закату. Сели пить чай... Только когда стемнело, кое-кто заглянул на огонек.
В десять часов приехал новый гость. Он был весь в белом, несмотря на осень и вечерний час. Борис Андреевич встречался с ним в Японии, где человек в белом работал в посольстве. Он был сама любезность. «Николай Иванович, — сказал он, — срочно просит вас к себе. У него к вам какой-то вопрос. Через час вы уже будете дома». Заметив недоверие и ужас на лице Киры Георгиевны при упоминании имени Ежова, он добавил: «Возьмите свою машину, на ней и вернетесь». Он повторил: «Николай Иванович хочет что-то у вас уточнить».
Борис Андреевич кивнул: «Поехали». Кира Георгиевна, сдерживая слезы, вынесла узелок. «Зачем?» — отверг Борис Андреевич. «Кира Георгиевна, Борис Андреевич через час вернется!» — с упреком сказал человек в белом. Мама настойчиво протягивала узелок, срывая игру, предложенную любезным человеком, но Борис Андреевич узелка не взял. «Он хотел уйти из дому свободным человеком, а не арестантом» (БорисАндроникашвили-Пильняк «Б. Пильняк, 37 год» (послесл. к сб. // Борис Пильняк. Расплеснутое время. М., 1990).
Пильняк домой не вернулся.
 
 
Следствие
 
Следствие длилось около полугода.
На одном из допросов он заявил, что «на путь борьбы против Советской власти» он встал в первые годы революции, что в 1922 году Каменев вместе с тогдашним редактором «Красной нови» А. Воронским и Е. Замятиным предложил ему организовать писательскую артель, издательство и альманах, свободные от каких-либо политических требований и идеологических установок. Он рассказал о своих встречах с Троцким и Радеком, ставшими к тому времени «врагами народа», о создании вместе с Воронским после развала группы «Перевал» «кружка 30 е годы», который утверждал, что «литература угнетена… что писатели привязаны на корню и имеют право писать «от сюда до сюда». А в письме Ежову он написал: «Моя жизнь и мои дела указывают, что все годы я был контрреволюционером, врагом существующего строя и существующего правительства. И если арест будет для меня только уроком, то есть если мне останется жизнь, я буду считать этот урок замечательным, воспользуюсь им, чтобы остальную жизнь прожить честно. Поэтому я хочу Вам совершенно открыто рассказать о всех моих контрреволюционных делах.
Будет неправильно, если я признаю себя троцкистом, им я не был, я смыкался с троцкистами, как смыкался и с другими контрреволюционерами, я смыкался со всеми теми, кто разделял мои контрреволюционные взгляды...
В наших разговорах в те годы я и мои единомышленники сходились на том, что политическое положение в стране очень напряженно, гнет государства над личностью, над творчеством создает атмосферу не дружества, но разъединение и одиночество, и уничтожает понятие социализма... Подробные показания о характере и времени этих разговоров я дам в процессе следствия. Так как я ничего не хочу таить, я должен сказать еще — о шпионаже. С первой моей поездки в Японию в 1926 г. я связан с профессором Йонекава, офицером Генерального штаба и агентом разведки, и через него я стал японским агентом и вел шпионскую работу. Кроме того, у меня бывали другие японцы, равно как и иностранцы других стран…».
Это было именно то, что нужно НКВД, а, может быть, лично Сталину. Который в существовавший ранее мир с элементами абсурда внес свой неповторимый абсурд.
И не столь было важно, что Пильняк не признал себя троцкистом, на этот момент важно было то, что он признал себя агентом японской разведки.
В этом «новом, прекрасном мире» многие обвиняемые по политическим статьям признавали себя кем угодно — могли признать себя и японским императором.
В тюрьме для выбивания нужных показаний заключенного тяжело избивали. Следователи-костоломы знали свое дело хорошо.
После признания советский писатель Борис Пильняк был признан «отработанным материалом» и подлежал уничтожению как очередной «враг народа».
 
 
Приговор
 
21 апреля Военная коллегия Верховного Суда осудила его по обвинению в государственном преступлении особой тяжести — в шпионаже в пользу Японии и приговорила к расстрелу.
В этот же день приговор был приведен в исполнение.
В Москве 1938 года с «японскими шпионами» шутить не любили.
 
Из воспоминаний сына
 
Борис Андроникашвили-Пильняк: «Мама рассказывала мне, как вели себя друзья отца после его ареста: Николай Федорович Погодин нисколько не изменил своего поведения, приходил не чаще и не реже и сидел столько же, — во всем остался прежним; Борис Леонидович, хотя два дома разделяла всего лишь калитка, шел через улицу, громко заявляя, что идет к Пильняку, узнать, как там Кира Георгиевна, демонстративно, так сказать, оповещая об этом окрестности; Федин прокрадывался, когда стемнеет, осторожно и пугливо оглядываясь, и Кира Георгиевна разрешила ему не приходить, — больше его не было. Когда я в 1954 году посетил их всех в Переделкине — реабилитация еще не начиналась, а отец вообще был реабилитирован в числе последних, 6 декабря 1956 года, — то характеристики эти блестяще подтвердились. Погодины — Николай Федорович, Анна Никандровна, Таня и Олег, — приняли меня тепло, сердечно, словно мы расстались вчера; Борис Леонидович устроил из моего визита демонстрацию: «Вы знаете, кто ко мне пришел? Идите все сюда!.. Вот! Вы знаете, кто это?» Сверху, следом за Борисом Леонидовичем спустились вахтанговцы, Симоновы, Целиковская и другие, недоуменно на меня глядя. «Это сын Бориса Пильняка!» — повторил Борис Леонидович несколько раз.
У Федина ворота были заперты, на звонок пришла горничная, невиданная какая-то, немецкая, с накрахмаленным передником и высокой прической, опять ушла доложить, я ждал ее за воротами, вернулась и сообщила, что Константин Александрович не может меня принять, он сейчас уезжает в Москву».
 
Конец истории
 
Актрису Киру Андроникашвили арестовали через месяц после ареста мужа. Она не успела доучиться в режиссерской мастерской Эйзенштейна во ВГИКе, но успела сняться в нескольких картинах, в том числе «Земля жаждет» Юлия Райзмана и «Элисо» Николая Шенгелая в главных ролях. Она погибнет в женском Акмолинском лагере в 1938 году.
Все четыре врача, оперировавших М. Ф. Фрунзе, умерли друг за другом в 1934 году.
Бориса Пильняка (Вогау), как и его жену, реабилитируют в 1956 году. Но только в новые перестроечные времена, в 1988 году его сын в ответ на свое заявление из Военной коллегии Верховного суда СССР получит официальную бумагу: «Пильняк-Вогау Борис Андреевич, 1894 года рождения, был необоснованно осужден 21 апреля 1938 года Военной коллегией Верховного суда СССР по ложному обвинению в совершении государственных преступлений и приговорен к расстрелу. По уточненным данным приговор приведен в исполнение 21 апреля 1938 года».
 
P.S. IО версиях и доказательствах
 
Прямых доказательств, что Сталин приказал убить Фрунзе — нет.
Остались разные версии — почему, в том числе и художественная — Бориса Пильняка. Может быть, самая верная — художника (извините за тавтологию) редко подводит художественное чутье.
За что, в конце концов, он и был изъят из жизни.
Сталин никогда не забывал обиды и всех своих противников (или недоброжелателей от Крупской до Троцкого) тем или иным способом уничтожал.
 
P.S. II«Все это разгадаешь ты один...»
 
В 1938 году бесстрашная Ахматова, находившаяся в опале с 1925 года, напишет стихотворение «Памяти Бориса Пильняка»:
 
Все это разгадаешь ты один...
Когда бессонный мрак вокруг клокочет,
Тот солнечный, тот ландышевый клин
Врывается во тьму декабрьской ночи.
И по тропинке я к тебе иду.
И ты смеешься беззаботным смехом.
Но хвойный лес и камыши в пруду
Ответствуют каким-то странным эхом...
О, если этим мертвого бужу,
Прости меня, я не могу иначе:
Я о тебе как о своем тужу
И каждому завидую, кто плачет,
Кто может плакать в этот страшный час
О тех, кто там лежит, на дне оврага...
Но выкипела, не дойдя до глаз,
Глаза мои не освежила влага.
 

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!