Брат Алхимик

Брат Алхимик

 

В 1969 году Вениамин Каверин приехал в Ленинград, в частности, для того, чтобы еще раз побродить по дому на Исаакиевской площади, где в конце 20-х годов он вел литературный семинар. Тогда заглянувший случайно на одно из занятий Виктор Шкловский сказал: «А интересно все-таки, какие из вас вырастут баобабы?».

Спустя четыре десятилетия Каверин предпринял свое путешествие в прошлое, чтобы осознать: «… Я уходил, оставляя за собой двадцатые годы, казавшиеся обыкновенными и оказавшиеся удивительными по своей наполненности, оригинальности и предсказывающей силе. Тогда никого не удивляла ранняя возмужалость, может быть, характерная для переходных эпох истории. В стремлении понять и оценить современную литературу скрывалась еще бессознательная попытка найти путь к пониманию прошлого. Мы не замечали осязательности истории, совершавшейся на наших глазах, но в той уверенности, с которой мы судили о современном искусстве, было заложено сознание личного участия в нем».

Об объединении молодых писателей, сложившемся официально 1 февраля 1921 года из кружка учеников Евгения Замятина и Виктора Шкловского при петроградском «Доме искусств» и участников «Литературной студии» под руководством Корнея Чуковского, Николая Гумилева и Бориса Эйхенбаума, назвавших себя по имени сборника новелл Э.Т.А.Гофмана «Серапионовы братья», — написано довольно много особенно в ту пору, когда объединение существовало, и позже, вплоть до сегодняшних дней. Взяв за основу сочиненное романтиком Гофманом литературное содружество имени пустынника Серапиона, участники которого, собираясь, рассказывали друг другу свои новеллы, вошедшие в литературное сообщество Константин Федин, Михаил Слонимский, Николай Тихонов, Лев Лунц, Елизавета Полонская, Михаил Зощенко, Николай Никитин, Илья Груздев, Всеволод Иванов и Вениамин Каверин, довольно последовательно выступали за аполитичность в искусстве, вслед за своим идеологом Львом Лунцем подчеркивая интерес исключительно к западным новеллам и романам с захватывающим авантюрным сюжетом. Но интерес этот был далеко не у всех, поэтому почти сразу после своего рождения объединение разделилось на «западное» и «восточное» направления, а единство этих братьев было недолгим — с каждым годом, а порой и месяцем отчетливее проявлялись различия в устремлениях, эстетических поисках, случайность объявленного братства. К тому же покровительство и поддержка Горького с его отъездом за границу ослабли, уехал на лечение и скончался совсем молодым в Германии главный идеолог «серапионов» Лев Лунц, кое-кто уехал из Петрограда в Москву, часть братьев всерьез заинтересовалась реальной действительностью. С одной стороны, от нее невозможно было спрятаться — во многом она увлекала своим невымышленным пафосом строительства нового мира, характерами, в которых виделось непривычное, необыкновенное, с другой же гнет цензуры давил, резкая критика многих произведений «серапионов» (в частности, изданного в 1922 году альманаха), раздраженное непонимание их эстетики рано или поздно должны были привести к серьезным размышлениям молодых писателей о необходимости как-то включаться в реальность.

Можно, наверное, сказать, что очень по-своему каждый из них проделал тот же путь, что и их кумир Гофман в своих творческих поисках. Один из рассказчиков в цикле новелл немецкого писателя «Серапионовы братья» размышляет вместе со своими товарищами о том, что «основание небесной лестницы, по коей хотим мы взойти в горние сферы, должно быть укреплено в жизни, дабы вслед за нами мог взойти каждый. Взбираясь все выше и выше и очутившись наконец в фантастическом волшебном царстве, мы сможем тогда верить, что царство это есть тоже принадлежность нашей жизни — есть в сущности не что иное, как ее неотъемлемая, дивно прекрасная часть». Именно эту часть и пытались поначалу найти члены литературного объединения в своих произведениях, но порой удавалось это с большим трудом, что в какой-то мере не могло не послужить внутренним разногласиям.

А в новелле «Угловое окно», написанной Гофманом незадолго до смерти, герой, тяжело и неизлечимо больной сочинитель, говорит своему кузену: «…вот это окно — утешение для меня: здесь мне снова явилась жизнь во всей своей простоте, и я чувствую, как мне близка ее никогда не прекращающаяся суетня. Подойди, брат, выгляни в окно!».

Вот эта настоятельная необходимость (тоже Гофманом завещанная) выглянуть в окно, через стекло которого каждый увидел свое и по-своему, и стала камнем преткновения, как мне представляется из дня сегодняшнего, в распаде так недолго существовавшего литературного объединения, не соединенного, в сущности, ничем, кроме крепкой дружбы, пронесенной через долгие десятилетия.

У большинства «серапионов» были прозвища. «Братом Алхимиком» называли совсем молодого тогда Вениамина Александровича Каверина, о судьбе и творчестве которого мне и хотелось бы напомнить, может быть, обратив читателя к прочтению или перечитыванию всего, написанного им на протяжении долгой жизни.

К тому же не могу отделаться от ощущения, что именно этот писатель был самым убежденным «Серапионовым братом», дольше всех других удержавшимся в эстетических и этических принципах общества.

 

Том за томом проживая (иначе не скажешь!) произведения Каверина сегодня, особенно отчетливо видится, как на примере одной литературной судьбы пролег путь от традиционного приветствия «Серапионовых братьев»: «Здравствуй, брат, писать очень трудно…» (так называется одна из замечательных книг писателя, повествующая о 20-х годах, среди которых необходимо помянуть еще «Собеседника» и трилогию «Освещенные окна») до своеобразного завещания Гофмана: «Подойди, брат, выгляни в окно!». Иногда становится до боли обидно, что в массовом сознании имя Вениамина Каверина связано почти исключительно с романом «Два капитана», ставшим, по крайней мере, для нескольких поколений источником романтического восприятия юности, подвига, любви и дружбы. Может быть, наиболее любознательные вспомнят экранизации романов «Открытая книга» и «Исполнение желаний», но даже самая удачная экранизация не в состоянии заменить увлекательно, блистательным русским языком написанных произведений, где переплетение судеб персонажей, тщательно продуманная и прочувствованная смена событий, настроений, атмосферы существования пробуждают ответную волну — собственной памяти, собственного опыта, собственных переживаний, пусть чаще всего и очень далеких от тех, что составляют книгу.

Я часто думала: почему в «Серапионовом братстве» у Вениамина Каверина было такое странное прозвище? Толковый словарь Вл. Даля дает определение: «Алхимия — применение химии к суеверному исканию философского камня, всеобщего целебного снадобья и тайны обращения металлов в золото. Алхимик — кто занимается ею как делом». Именно в этом, в каком-то смысле устаревшем определении и надо искать ответ. Насколько «суеверным» был их, «серапионов», поиск «всеобщего целебного снадобья» — показало время, а вот что касается «тайны обращения металлов в золото» — это и было их опытом, их путем в большую литературу, до сей поры исчерпывающе не исследованной, потому что из дня сегодняшнего особенно отчетливо видно, что 20 е годы в нашей литературе и культуре, действительно, «казавшиеся обыкновенными», оказались «удивительными по своей наполненности, оригинальности и предсказывающей силе».

И, на мой взгляд, в самой серьезной степени это относится именно к Брату Алхимику, Вениамину Александровичу Каверину, соединившему в себе дарования и знания историка литературы, писателя и мемуариста. В каком-то смысле, именно он на протяжении всей жизни учился искусству алхимии…

Вениамин Каверин начинал с рассказов на фантастические сюжеты, закончив Ленинградский институт живых восточных языков (отделение арабистики), защитил диссертацию на далекую, казалось бы, от Востока тему, хотя герой его работы был одним из основоположников русского востоковедения, но вошел в историю как известный журналист, — «Барон Брамбеус. История Осипа Сенковского». Историей литературы увлекся во многом под влиянием Юрия Тынянова — старшего друга, одноклассника его брата, впоследствии педагога и наставника Каверина. Псевдоним выбрал в память о гусаре П. Каверине, приятеле молодого Пушкина, запечатленном в первой главе «Евгения Онегина».

Аполитичность как основа жизни и творчества все больше подвергалась если не откровенному сомнению, то, по крайней мере, испытаниям, с которыми неизбежно должен был встретиться тот, кто решился «выглянуть в окно». За ним открывалось многое: и те противоречия и жестокости утвердившейся власти, с которыми сталкивались, но писать и говорить о них было все более небезопасно не только для собственной жизни, но и для судьбы своей семьи. И глубокое непонимание (и нежелание понимать) литературных критиков, наточенных на воспевание социалистических благ и отвержение всего хотя бы относительно сомнительного, если не сказать — размышляющего, ищущего верного ответа. И реальные научные открытия, продвигавшие вперед свои области знаний, расширявшие их возможности и — тоже натыкавшиеся на сопротивление, на готовый ко всему карьеризм тех, для кого важно было лишь собственное благополучие в настоящем и память в будущем.

В романах и повестях «Девять десятых судьбы» (1926), «Исполнение желаний» (1934-1936), «Открытая книга» (1949-1956), «Двойной портрет» (1963-1964), «Двухчасовая прогулка» (1978) повествуется о жизни ученых, об их открытиях, о неудачах, о стремлении усовершенствовать и расширить человеческое знание, направленное на прогресс. Вольно или невольно политика вмешивается в действие — на уровне доносов, изобретательно конструируемых помех в работе. Далеко не всегда и совсем не все удается преодолеть, личное и общественно значимое перемешиваются порой в каверинском повествовании, словно в тигеле алхимика, который усердно и неустанно добывает золото из металла — и тогда перед нами является чудо многогранно, объемно воплощенной жизни, которую одинаково не скучно познавать в подробностях описаний опытов микробиолога Татьяны Власенковой и ее любви («Открытая книга») или в самоубийстве молодого ученого, вынужденного подменить результаты опытов ради карьеры своего научного руководителя и внезапно вспыхнувшего чувства его вдовы к человеку, который пострадал от этой подмены («Двойной портрет»).

Та увлекательность сюжета, которая была столь важна для Брата Алхимика, сохранилась в нем на всю жизнь. Даже мемуары Вениамина Каверина читаются как захватывающий роман, оторваться от которого невозможно, потому что в нескольких фразах этот удивительный историк литературы и писатель умел дать исчерпывающую характеристику своим современникам.

Вот, например, Даниил Хармс: «Мне всегда казалось, что он делает много добрых дел втайне, по секрету, а потом, оставшись наедине с собой, хохочет и потирает руки, радуясь, что кто-то теряется в догадках, а может быть, даже и пугается, подозревая, что произошло чудо».

Или Аркадий Гайдар: «… Ему удалось угадать путь мальчишеского сознания — со всеми его неожиданностями, с его верой во все светлое, высокое, чистое, с его стремлением все объяснить… Вот за что его любят и уважают дети. Вот почему они будут всегда читать его — поколение за поколением! Он уважал их без притворства, легко переходил в мир их интересов, думая их мыслями, чувствуя их чувствами. Это и было главным свойством его таланта».

Или Александр Грин: «Чувство… О, ради чувства Грин взял в руки перо! Подчас начинает казаться, что его книги написаны упрямым, сдержанным, погруженным в себя подростком, который скрывает от взрослых свою страсть к сочинительству, любовь к загадкам и тайнам, который стесняется своего благородства. Шиллеру было шестнадцать лет, когда он написал «Разбойников». Рыцарство, отнюдь не рассчитанное на психологическую глубину, рыцарство подростков стало нравственным законом для Грина… Время — только для себя. Часы истории почти всегда стоят в произведениях Грина…».

А какие удивительные по точности восприятия и глубине страницы посвящены Юрию Тынянову, Михаилу Булгакову, Николаю Заболоцкому, Михаилу Зощенко, Евгению Шварцу; как замечательно написал он о Василии Шукшине и его чудиках… Читать и перечитывать, постигая прочность невидимых связей, продолжения традиций!..

И что представляется мне особенно важным и ценным во всем, созданным Вениамином Кавериным, — это ощущение истории культуры в ее неразрывности, в неожиданных порой перекличках и отголосках, которые дают о себе знать, потому что, если несколько перефразировать чуть выше приведенную цитату, время никогда не принадлежит одному человеку, а часы истории продолжают свой безучастный и неостановимый бег…

Так, рассуждая о творчестве своего «брата» по серапионовскому объединению, Всеволода Иванова, Вениамин Каверин пишет: «На месте будущего историка я попытался бы проследить развитие этой традиции (имеется в виду русская фантастика, произведения Владимира Одоевского, Вельтмана — Н.С.), начиная с загадки гениального «Носа», через трагическую иронию драматургии Сухово-Кобылина и сказок Салтыкова-Щедрина — к Михаилу Булгакову, показавшему в «Дьяволиаде» и «Роковых яйцах» образцы гротеска, твердо стоявшего на бытовой основе. Тогда нетрудно было бы доказать, что искусство Чаплина, парадоксально смешавшего бесконечно далекие жанры, во многом предсказано русской литературой».

Что за этим убеждением? Желание утвердить славянофильскую мысль о России как родине слонов? Кто-то, может быть, именно так прочитает этот фрагмент, но и при самом пристрастном чтении вряд ли сможет почувствовать здесь что-то, кроме величайшей влюбленности в отечественную культуру и твердой рукой вписанный ее неоценимый вклад в культуру мировую. Наверное, такой взгляд все же лучше, нежели высказанное недавно писателем Владимиром Сорокиным пренебрежительное мнение о том, что «старик Хэм, Ремарк, Норманн Мейлер, Воннегут — это не великая литература». Может быть, в сравнении с Толстым, Достоевским, Тургеневым, Гончаровым, Диккенсом, Бальзаком, Гете, Рабле, Фолкнером (список можно продолжить, и каждый волен дополнить его своими именами), это и так, но названные им с таким небрежением имена вошли в контекст мировой культуры независимо от мнения Владимира Сорокина.

И с этим приходится мириться. Хотя бы потому, что слишком обесценилось в последние десятилетия понятие «великий»…

Вениамин Каверин своих современников великими не называет, хотя среди его учителей и товарищей по литературному цеху есть те, кто к этому лику причислен самим временем. Для писателя важнее другое: они все были людьми дела, свершаемого с большим или меньшим успехом. Вот что, на мой взгляд, дает воспринять его произведения и особенно мемуары невероятно современными! В них за текстом проступает контекст, а человек, овладевающий им, становится неизмеримо богаче…

Стоит задуматься и над определением аполитичности, провозглашенным самими «Серапионовыми братьями». Они не участвовали в политических диспутах, но в дискуссиях литературных, которые устраивались ими довольно часто, современная политика не могла исключаться априори — ведь она составляла часть повседневной жизни, а свои личностные позиции были у каждого из них. Но многие из «серапионов» (в том числе и Каверин) так никогда и не вступили в ряды правящей партии.

Наследие юности не умерло в Каверине. Доказательством тому могла бы послужить повесть «Ночной сторож, или Семь занимательных историй, рассказанных в городе Немухине в тысяча девятьсот неизвестном году», составленная, подобно гофманскому циклу «Серапионовы братья» из своеобразных новелл-сказок, в которых советские реалии жизни иронично, изобретательно и тонко сочетаются с элементами фантастики, волшебства, ворожбы. Первая сказка — «Песочные часы» была опубликована в 1941 году, следующие публиковались в 60-70-х, а «Сильвант» в 1980-м. Все вместе как единая повесть они были впервые напечатаны в Собрании сочинений (1981) — и тогда стала очевидной, прозрачной не только близость Вениамина Каверина к юношеским идеалам с призывом Гофмана: «Основание небесной лестницы, по коей хотим мы взойти в горние сферы, должно быть укреплено в жизни, дабы вслед за нами мог взойти каждый. Взбираясь все выше и выше и очутившись наконец в фантастическом волшебном царстве, мы сможем тогда верить, что царство это есть тоже принадлежность нашей жизни — есть в сущности не что иное, как ее неотъемлемая, дивно прекрасная часть», но и его мастерское умение «выглянуть в окно» и в происходящей на улице «суетне» разглядеть фантастические очертания будущего. Которого, может быть, и не случится…

 

Когда началась война, стало не до аполитичности — для всех в одинаковой мере речь шла о защите Родины, об участии в ней в той мере, которая была возможна. Вениамин Каверин стал военным корреспондентом, много ездил, встречаясь с самыми разными людьми (о командующем Северным флотом вице-адмирале Арсении Головко написаны ярчайшие страницы мемуаров, как, впрочем, и о простых моряках, и об офицерах флота!), его поездки и встречи помогли писателю в завершении романа «Два капитана», но лишь в 1962 году была написана пронзительная повесть «Семь пар нечистых», в которой человеческие характеры и самая реальность дней накануне и начала войны приобретают черты той самой «текучести», что являлась главной для Ф.М.Достоевского. И здесь, в этой повести, наполненной реальностью со всеми ее предвоенными и военными тяготами, слышны отголоски давних мотивов мистических, надбытовых коллизий…

Фронтовые корреспонденции Вениамина Каверина научили его, всю жизнь стремившегося к ученичеству и творческому самосовершенствованию, пристальнее всматриваться в заоконную жизнь, различая в ее «суетне» те мелочи, из которых постепенно и рельефно складывается значимое.

А в послевоенной действительности позиции бывших «серапионов» определились достаточно жестко.

Вениамин Александрович Каверин был одним из очень немногих крупных писателей его поколения, кто категорически отказался участвовать в травле Бориса Пастернака, которая поднялась после опубликования на Западе «Доктора Живаго» и присуждения Нобелевской премии. После знаменитого «Постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград» Каверин почти демонстративно заходил за Михаилом Зощенко, чтобы вместе с опальным писателем прогуляться по ленинградским улицам и паркам в то время как многие собратья по перу, завидев Михаила Михайловича, переходили на другую сторону.

Он был в числе тех, кто подписал коллективное письмо в защиту Ю.М. Даниэля и А.Д. Синявского; доклад «Насущные вопросы литературы», который он подготовил для IV съезда Союза писателей СССР, Каверину запретили произносить. А в 1968 году в открытом письме Вениамин Александрович объявил публично о своем разрыве с Константином Фединым, бывшим секретарем СП СССР, за то, что тот не допустил к публикации «Раковый корпус» А.И. Солженицына. Так завершились отношения с едва ли не последним из оставшихся к тому времени братьев…

 

Обычно, когда мы пишем о ком-то, стараемся привязать свои размышления к определенному информационному поводу. В этом очерке никакого информационного повода нет. Просто случилось так, что в один прекрасный день рука сама протянулась к книжной полке, на которой стоят книги Вениамина Александровича Каверина — собрание сочинений, отдельные издания. Собирала и зачитывалась ими моя мама, стремясь и меня пристрастить к этому писателю. Тогда это не получилось, но, вероятно, пришел тот самый день и час, когда возникла неосознанная необходимость что-то понять — в литературе и в собственной жизни. Может быть, потому что великого вокруг стало слишком много, а настоящего, рассчитанного на работу мысли и чувства, слишком мало? — не знаю, но что-то неведомое потянуло именно к этим книгам.

Оторваться оказалось невозможно — том за томом, с карандашом в руках, я углублялась в совершенно другой мир: тот, в котором культура неотделима от реальной жизни, в котором без назиданий и акцентов выстраивается шкала нравственных ценностей, однажды и навсегда, в котором живет и дышит удивительной, забытой красоты великий и могучий русский язык, а занимательность сюжета не затеняет психологической отточенности характеров…

Из далеких 20 х годов ХХ века протянулась ниточка в стоящие на пороге 20 е годы следующего века, и она оказалась слишком прочной, чтобы ее можно было оборвать — надо просто попытаться распутать узелки, которые затянуло на ней время, потому что без тщательного этого распутывания дальнейший путь культуры окажется слишком прямолинейным и простым.

Мне не случайно вспомнилось высказывание одного из модных сегодня писателей, Владимира Сорокина. Он одарен, просто, на мой взгляд, талант повел его по дороге без перекрестков и развилок, а она уводит слишком далеко от традиций, которые обновлять можно и даже необходимо, но все же…

А что касается его рассуждений о великом — теперь, когда великим объявляется почти все, что создается литературой, театром, кинематографом, гораздо более значимым становится понятие настоящего.

Того самого, которое добывается алхимиками из металлов и превращается в золото.

Как у Вениамина Каверина, золото прозы и мемуаров которого не тускнеет, а лишь ярче горит с течением времени, потому что оно и есть — настоящее.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская