"Рок" и "цепи" Александра Полежаева

"Рок" и "цепи" Александра Полежаева

 

Под гнетом власти роковой...

А.С.Пушкин

 

«Что ж будет памятью поэта?»

16 января 1838 года в Московском военном госпитале умер от чахотки унтер-офицер Тарутинского полка Александр Полежаев.

Армия потеряла солдата, Россия утратила поэта.

За несколько дней до смерти в газете «Русский инвалид, или Военные ведомости» был опубликован высочайший указ о производстве Полежаева из унтер-офицеров в прапорщики.

Сообщили об этом умирающему или нет — неизвестно.

Шесть лет был студентом Московского университета, двенадцать — солдатом, девять дней офицером ... и всю жизнь — поэтом.

В «стране рабов», в «стране господ», не пожелав быть рабом, Полежаев заплатил жизнью.

«Когда один из друзей его явился просить тело для погребения, никто не знал, где оно; солдатская больница торгует трупами: она их продает в университет, в медицинскую академию, вываривает скелеты и пр. Наконец он нашел в подвале труп бедного Полежаева,— он валялся под другими, крысы объели ему одну ногу» (А.И.Герцен «Былое и думы»).

В последний путь его проводили несколько товарищей по полку. Тело обрядили в офицерский мундир и положили в простой, наскоро сколоченный гроб, могилу по оплошности ничем не отметили, и последнее убежище осталось безымянным.

 

Я вижу………………

……………..мой стон

Холодным ветром разнесен,

Мой труп……………………

Добыча вранов и червей

И нет ни камня, ни <креста>,

Ни огородного шеста

Над гробом узника тюрьмы —

Жильца ничтожества и тьмы...

Он иногда писал удивительно пророческие стихи. Испытывал судьбу? Играл с тайными силами рока?

Когда умирает частное лицо, остаются вещи, письма, в лучшем случае дневники — остается память близких.

Когда умирает поэт, остаются стихи. Они принадлежат стране, где поэт родился, народу, среди которого жил. В силу значимости они могут принадлежать и всему человечеству. Поэтический дар Полежаева был довольно скромен, но:

Что ж будет памятью поэта?

Мундир?.. Не может быть!.. Грехи?..

Они оброк другого света...

Стихи, друзья мои, стихи!..

И (добавим от себя) книги.

Как правило, после смерти происходит переоценка творчества, иногда со знаком «плюс», иногда со знаком «минус».

Но так или иначе оставшиеся жить современники поэта, а затем и потомки стремятся разобраться в его судьбе, стихах, друзьях и врагах, в причинах гибели, если таковою окончилась жизнь. Почти всегда пытаются ответить на вопрос: кто виноват? Порою делают это «не вороша грязное белье», не бросая тень на близких погибшего; порой, уж очень сильно желая разобраться, теряют нравственные ориентиры, спекулируя на интересе общества к той или иной поэтической судьбе, тем более, что ушедший защитить ни себя, ни других не может.

Некоторые поэты, предвидя это, просят не копаться там, где не следует, объясняя свое желание тем, что покойник этого очень не любил. Hо не всегда к таким просьбам прислушиваются и нарушают волю покойного.

Александр Полежаев никаких завещаний не оставлял. Его не забыли и продолжали издавать время от времени, причем не только на родине, но и заграницей. Книги напоминали о короткой жизни, трагической судьбе и ужасной смерти.

Естественно, что и пытались разобраться во всем этом.

 

 

Три взгляда на одну судьбу

 

«Стихотворения Полежаева начали являться в печати с 1826 года; но они были знакомы Москве еще прежде, равно как и имя их автора. Известность Полежаева была двоякая и в обоих случаях печальная: поэзия его тесно связана с его жизнью, а жизнь его представляла грустное зрелище сильной натуры, побежденной дикой необузданностью страстей, которые, совратив его талант с истинного направления, не дали ему ни развиться, ни созреть. И потому к своей поэтической известности, не для всех основательной, он присовокупил другую известность, которая была проклятием всей его жизни, причиною ранней утраты таланта и преждевременной смерти... Это была жизнь буйного безумия, способного возбуждать к себе ужас и сострадание: Полежаев не был жертвою судьбы и кроме самого себя, никого не имел права обвинять в своей гибели».

Так, строго и бескомпромиссно, судил Белинский в «Отечественных записках» в 1842 году, через шесть лет после гибели поэта. Причислив его к явлениям общественным и историческим, критик выделил основную особенность творчества Полежаева: «...все лучшие его произведения суть не что иное, как поэтическая исповедь его безумной, страдальческой жизни».

В 1857 году мнение «неистового Виссариона» о трагической судьбе поэта оспорит молодой Добролюбов. Откликаясь в «Современнике» на выход «Стихотворений А. Полежаева» в издании Солдатенкова и Шепкина, он напишет: «С обычной своей проницательностью и силой выражает Белинский характер поэзии Полежаева и отношение ее к его жизни. Но у него есть фраза, которая может подать повод к ложному толкованию».

И затем Добролюбов приведет слова Белинского о том, что поэт не был жертвою судьбы и обвинять в гибели должен был не общество, а себя, и продолжил: «...по нашему мнению, именно себя-то он и не мог обвинять. Пострадал ли Полежаев от судьбы, страшно враждебной всем лучшим поэтам нашим, можно видеть при внимательном взгляде на его портрет, который приложен к нынешнему изданию его сочинений (к сборнику был приложен портрет поэта в солдатском мундире, что дало возможность критику н а м е к н у т ь на гонения, которым подвергался Полежаев — Г.Е.). Повесть его жизни немного сложна, но из нее видно, что Полежаев принадлежал к числу натур деятельных, для которых лучше падение в борьбе, нежели страдальческое отречение от всякой личности и самостоятельности».

Так судил Добролюбов, представлявший другое поколение и другую эпоху.

Так писали в России в подцензурной печати.

В 1861 году в городе Лондоне, в Вольной русской типографии и потому русской цензуре неподвластный и, естественно, ею не одобренный, выходит в свет сборник «Русская потаенная литература XIX столетия», составленный Н. Огаревым.

Ему же и принадлежало предисловие, где на первых страницах подчеркивалась благородная цель издания: «Наступило время пополнить литературу процензурованную литературой потаенной, представить современникам и сохранить для потомства ту общественную мысль, которая прокладывала себе дорогу, как гамлетовский подземный крот, и являлась негаданно, то тут, то там, постоянно напоминая о своем присутствии и призывая к делу. В подземной литературе отыщется та живая струя, которая давала направление и всей белодневной, правительством терпимой литературе, так что только в их совокупности ясным следом начертится историческое движение русской мысли и русских стремлений».

 

 

«В России чтут царя и кнут…»

 

Литература делилась на терпимую правительством, то есть дозволенную к печати, и на преследуемую, то есть рукописную и нелегально распространяемую.

В Лондон проложили себе дорогу среди прочих произведений запрещенные или изуродованные цензурой стихи и поэмы Полежаева, в том числе и «Четыре нации», ходившие в России по рукам в списках, как при жизни, так и после смерти поэта. Стихи приписывались Пушкину. В Огаревском сборнике впервые печатно устанавливалось авторство Полежаева.

I

Британский лорд

Свободой горд —

Он гражданин,

Он верный сын

Родной земли.

Ни к <ороли>.

Ни происк п<ап>

Звериных лап

На смельчака

Не занесут.

Как новый Брут,

Он носит меч.

Чтоб когти сечь.

II

Француз-дитя,

Он вам, шутя,

Разрушит трон

И даст закон;

Он царь и раб,

Могущ и слаб,

Самолюбив

Нетерпелив.

Он быстр, как взор,

И пуст, как вздор.

И удивит

И насмешит.

III

Германец смел,

Не перепрел

В котле ума;

Он, как чума

Соседских стран,

Мертвецки пьян,

Сам в колпаке,

Нос в табаке

Сидеть готов

Хоть пять веков

Над кучей книг,

Кусать язык

И проклинать

Отца и мать

Над парой строк

Халдейских числ,

Которых смысл

Понять не мог.

IV

В <России> чтут

Царя и кнут

В ней <царь> с к<нутом>,

Как п<оп> с к<рестом>:

Он им живет

И ест и пьет.

А р<усаки>,

как дураки,

Разиня рот,

Во весь народ

Кричат: «Ура!

Нас бить пора

Мы любим кнут!»

За то и бьют

Их как ослов,

Без дальних слов,

И ночь и день,

Да и не лень,

Чем больше бьют,

Тем больше жнут

Что вилы в бок,

То сена клок!

А без побой

Вся Русь хоть вой —

И упадет

И пропадет.

Написанное в николаевскую эпоху, стихотворение не утратило своей политической остроты и во времена правления Александра II.

Оно выражало идею самодержавной власти, идею отношений этой власти с народом.

Именно поэтому Огарев и Герцен использовали его в своей борьбе против тирании.

Не забудем одно важное обстоятельство: стихи Полежаева появились в вольной печати после отмены крепостного права, а лондонские изгнанники незадолго до этого события весьма активно критиковали суть готовящейся реформы.

Анализируя творчество поэта в целом и то, что было издано в России, и то, что просочилось в Лондон, Огарев, помнивший Полежаева еще по Москве, утверждал, что он «исчез, не развившись, а все же оставив резкий, жгучий след; погиб с тем воплем отчаяния, с которым мог погибнуть только человек, чувствовавший, что 14 Декабря ... русская свобода рухнула навеки и что помимо необузданного самозабвения в вечной оргии, которая доконала бы тщетно живое тело, чем скорей, тем лучше, ничего не остается на свете. Полежаев заканчивает в поэзии первую, неудавшуюся битву свободы с самодержавием; он юношей остался в живых после проигранного сражения, но неизлечимо ранен и наскоро доживает свой век».

Вслед за Белинским и Добролюбовым он повторит: «Редко на ком обстоятельства жизни так ярко отразились, как на личности и поэзии Полежаева», но придет к более глубокому и верному выводу: «Бедный поэт, несмотря на весь душевой жар, на неопределенное, не горячее сочувствие гражданской свободе, не мог оторваться от привычек необузданности, его взлелеявшей, погиб — равно под гнетом собственной, личной традиции и под гнетом царской власти, покаравшей его за то, что он мыслию смел оторваться от этой традиции».

Свой рассказ о поэте Огарев закончил такими словами: «Мы не знаем больше трагической жизни и больше рокового конца».

После этого он не мог не воздать хулу «этой недостойной среде и этой недостойной власти», погубившей поэта.

 

 

«Убитый роком своенравным…»

 

Белинскому не были известны в 1842 году многие стихи Полежаева, а те, которые он знал, порой искажались цензурой так, что первоначальный смысл исчезал. Кроме того, критику эстетически были чужды многие творения поэта. Он видел в них «грязь», «разврат», «чувственность», а таковая форма протеста против утвердившихся в обществе лицемерных моральных норм не принималась Белинским.

Добролюбов, после прихода к власти Александра II, уже мог дать понять читателю, кто виноват в гибели поэта. Просвещенный читатель «Современника» понимал, что речь идет о государственной системе, которая обрекла Полежаева на медленное, длившееся двенадцать лет умирание.

Огарев, в силу своего положения, вернее, местоположения, мог, ни на кого не оглядываясь (не маячила за спиной тень III отделения) и ни от кого не завися (цензура в Лондон не эмигрировала) прямо сказать о причинах гибели поэта. В тяжкой судьбе его были виноват он сам, т.е. некоторые особенности личности и характера, и власть, беспощадно травившая поэта за то, что мыслил и писал иначе, чем было высочайше дозволено.

Факты биографические становились в поэзии Полежаева фактами литературными, дистанции между лирическим «я» поэта и самим поэтом не существовало. Это не лирический герой, а Полежаев кутил, буянил, тянул тяжелую солдатскую лямку, сидел в тюрьме, храбро воевал на Кавказе, страстно любил Катеньку Бибикову и валялся с чахоткой на больничной койке.

Он писал о себе. Черты характера Сашки из известной поэмы, вызвавшей негодование Николая, его черты:

Свобода в мыслях и поступках,

Не знать судьею никого.

Ни подчиненности трусливой,

Ни лицемерия ханжей,

Но жажду вольности строптивой

И необузданность страстей!

Судить решительно и смело

Умом своим о всех вещах

И тлеть враждой закоренелой

К мохнатым шельмам в хомутах!

И чтобы вовсе не оставалось никаких сомнений, о ком идет речь, поэт, обращаясь к своим, преимущественно молодым читателям, восклицал: «Студент всех земель и краев! Он ваш товарищ и мой друг; его фамилья П О Л Е Ж A Е В...».

Герой заканчивал свои похождения вполне благополучно, поэма тоже имела конец — продолжалась жизнь поэта, повернувшая после написания «Сашки» в другое русло:

год 1826, 28 июля — по приказанию царя в Кремль доставляют студента Московского университета Александра Полежаева.

Поэт читает царю «Сашку». Николай отправляет Полежаева на военную службу. Через неделю поэт зачисляется унтер-офицером в Бутырский пехотный полк, что стоял лагерем на Хорошевском поле близ Ходынки.

Я увял — и увял

Навсегда, навсегда!

И блаженства не знал

Никогда, никогда!

Навсегда решена

С самовластьем борьба,

И родная страна

Палачу отдана.

Год 1827, 14-20 июня — поэт решается на крайние шаги: он бежит из полка, квартировавшего в деревне Низовка Тверской губернии, в Петербург, чтобы просить императора об освобождении от военной службы. Но, не дойдя до столицы, возвращается в полк. Судим военным судом. Осенью Николай добавляет — без выслуги. Это означало — на всю жизнь, и давало право на телесные наказания.

Убитый роком своенравным,

Я вяну жертвою страстей

И угнетен ярмом бесславным

В цветущей юности моей!

…………………………….

Любовь к прекрасному, природа,

Младые девы и друзья,

И ты, священная свобода,

Все, все погибло для меня!

Без чувства жизни, без желаний,

Как отвратительная тень,

Влачу я цепь моих страданий

И умираю ночь и день!

………………………….

С снедающей меня могилой

Борюсь, как будто бы во сне…

Год 1828, май-декабрь — против Полежаева открыто новое дело по обвинению его «в пьянстве и произнесении фельдфебелю непристойных слов и ругательств». После следствия отправлен в тюремный каземат Спасских казарм, где провел год в кандалах и наручниках.

Здесь триста шестьдесят пять дней

В кругу плутоновых людей

Он смрадный воздух жизни пьет

И самовластие клянет.

Здесь он во цвете юных лет

Обезображен, как скелет,

С полуостриженной брадой,

Томится лютою тоской…

Он не живет уже умом —

Душа и ум убиты в нем…

Незадолго до этого поэт привлекался к дознанию по делу тайного общества братьев Критских. Было установлено, что у связанного с сообществом Петра Пальмина имелись «дерзкие стихи, полученные им от бывшего студента Полежаева». Речь шла об одной из агитационных и резко антиправительственных песен Рылеева, написанной им вместе с А. Бестужевым, «Вдоль Фонтанки-реки…».

Дело переходило в дело, Полежаев был близок к самоубийству. Легче было самому покончить с собой, нежели подвергнуться унизительному наказанию: «прогнанию сквозь строй» шпицрутенами. Но так как авторство Полежаева не было установлено, повод для обвинения отпал. По первому же делу учли содержание под арестом и молодые лета заключенного — он был прощен и без наказания переведен в Московский полк.

Годы 1830-1838 — поэт и солдат Полежаев в составе Московского полка участвует в многочисленных походах и сражениях на Кавказе. «В рядах Московского полка с тяжелым солдатским ружьем, во всем походном снаряжении шел известный русский поэт Полежаев. Это был молодой человек, лет 24-х, небольшого роста, худой, с добрыми и симпатичными глазами. Во всей фигуре его не было ничего воинственного; видно было, что он исполнял свой долг не хуже других, но что военная служба вовсе не была его предназначением». (В.Потто. Кавказская война в отдельных очерке, эпизодах, легендах и биографиях, Тифлис, 1890).

По отзыву генерала А. А. Вельяминова солдат «находился постоянно в стрелковых цепях и сражался с заметной храбростью и присутствием духа». Генерал ходатайствует о присвоении ему «за отличие в сражениях» унтер-офицерского чина.

На Кавказе написаны стихотворения «Казак», «Черная коса», «Цыганка», поэмы «Эрпели» и «Чир-Юрт».

Друзья, поверьте, это быль!

Я сам, что делать, понемногу

Узнал походную тревогу,

И кто что хочет говори,

А я, как демон безобразный,

В поту, усталый и в пыли

Мочил нередко сухари

В воде болотистой и грязной

И, помолившися, потом,

На камне спал покойным сном!..

Осенью 33 года переведен в Тарутинский егерский полк, стоявший в городе Зарайске Рязанской губернии.

Год 1937, осень — за самовольную отлучку из полка, потерю амуниции в нетрезвом виде, измученного нравственно и физически Полежаева подвергают телесному наказанию. Наказание было столь жестоким, что поэта вынуждены поместить в Московский военный госпиталь, где через несколько месяцев он скончался. Доконала его чахотка.

За месяц до смерти написал письмо в стихах ближайшему своему и единственному другу Александру Петровичу Лозовскому:

…………………………………..

Нo горе мне с другой находкой:

Я ознакомился с чахоткой,

И в ней, как кажется, сгнию!

Тяжелой мраморной плитой,

Со всей анафемской свитой —

Удушьем, кашлем — как змея,

Впилась, проклятая, в меня;

Лежит на сердце, мучит, гложет

Поэта в мрачной тишине

И злым предчувствием тревожит

Его в бреду и тяжком сне.

 

 

Поэт и царь

 

Они сошлись. Волна и камень...

A.С. Пушкин

И кто из лучших русских не бросил своего камня в наше странное и страшное правительство?

Н.А. Добролюбов

Стоял жаркий июнь лета господня 1826. Плыл колокольный звон по Москве, сладостной музыкой отдавался в ушах верноподанных. Успенский собор был полон, первопрестольная встречала Государя, по традиции венчавшегося на царство в Кремле.

Почти год прошел после казни пятерых «государственных преступников», дерзнувших поднять руку на Его Величество, а, следовательно, и на Отечество, потому что Николай сразу же после прихода к власти отождествил себя с Россией и вслед за одним из славных Людовиков мог вполне повторить: «Государство — это я».

«Отпраздновавши казнь, Николай сделал свой торжественный въезд в Москву... он ехал верхом возле кареты, в которой сидели вдовствующая императрица и молодая. Он был красив, но красота его обдавала холодом... Лоб быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая на счет черепа выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное — глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза», — писал А.И.Герцен в «Былом и думах».

Т о л п ы москвичей приветствовали его, но войск на улицах и площадях было больше, чем н а р о д а , который в большей части своей продолжал безмолвствоватъ…

...как безмолвствовал, когда воцарялся трехлетний ребенок Иван IV, прозванный позже Грозным;

...как безмолвствовал, когда венчался на царство бывший опричник Борис Годунов;

...как безмолвствовал, когда взошел на трон повинный в смерти отца Александр Романов.

Но зараза вольнодумства могла зреть в каждом из стоявших, даже в ребенке, и Николай, проезжая мимо ликующих, думал, что не все еще искоренено его жесткой рукой 14 декабря, что от потушенного пожара разлетаются искры, которые могут еще разгореться и принести немало бед ему и, конечно, Отечеству.

Император был не настолько глуп, чтобы не понимать, что в России найдется не один десяток людей, который пожелает скорее взойти на эшафот, нежели отказаться от «вздорных свободолюбивых идей».

И, действительно, когда после казни декабристов в Кремле устроили торжественный молебен, и митрополит Филарет с благодарностью обращался к Богу, что уберег Государя, а вся царская фамилия, сенаторы, министры, гвардия и проч. неистово молились во здравие одних и за упокой других, потерянным в толпе стоял мальчик четырнадцати лет и тут же, перед алтарем, «оскверненным кровавой молитвой», клялся отомстить за погубленных и посвятить свою жизнь борьбе «с этим троном, с этим алтарем, с этими пушками».

Мальчика звали Саша Герцен.

 

 

Страсти полковника

 

Полковник Иван Петрович Бибиков питал страсть к изящной словесности. Был грешен, бывало и сам баловался в свободное от военных трудов время. А выйдя в отставку, взволновался и делами государственными. Будучи истинным патриотом Отечества, не мог он пройти мимо крамолы и безобразий некоторых молодых беззаботных людей токмо по недомыслию учиняемым. Образцовый гражданин, примерный семьянин, добродетельный супруг, строгий, любящий отец — он и дочь свою, Катеньку, воспитывал в соответствии…

В последнее время не давал покоя Ивану Петровичу — ну прямо сна лишил! — Московский университет, коий именовал отставной полковник не иначе, как рассадником идей — зловредных, с толку юные умы сбивающих, и, о Боже, мятежу способствующих, то есть государственные устои подрывающих.

И ближе к ночи начал сочинять Бибиков бумагу соответствующую о воспитанниках университета, которые закон не уважают, родителей не почитают, и не признают над собой никакой власти. А в подтверждение своей мысли приводил полковник отрывки из опасной поэмы «Сашка», принадлежавшей некоему юному сочинителю Полежаеву, ну, скажем, такие:

Но ты, козлиными брадами

Лишь пресловутая земля,

Умы гнетущая цепями,

Отчизна глупая моя!

Когда тебе настанет время

Очнуться в дикости своей,

Когда ты свергнешь с себя бремя

Своих презренных палачей?

Поэма широко распространялась по Москве, гуляла по рукам и... попала не в те руки. И руки эти теперь дрожали: разврат оборачивался политикой. Иван Петрович пекся чистосердечно об исправлении Империи, хотя мыслишка подлая где-то и вилась, что заметят, а заметив, вернут в службу, из праха возвысят. (Что и случилось: в награду за усердие определил его царь в только что учрежденный Отдельный корпус жандармов, и превратился Бибиков из доблестного кавалерийского полковника в блюдящего жандармского. Стоит только начать...)

Сочиняя бумагу, тешил себя надеждою Иван Петрович, что Государю одному с крамолой не справиться, что опереться ему необходимо, ну, а он, Бибиков, слуга царю и Отечеству, разве не опора? Государство, поди, на таких и держится! Да к тому же и родственничек-с он, хотя и не близкий, но все же родственник, да не кому-нибудь там, а самому графу БЕНКЕНДОРФУ АЛЕКСАНДРУ ХРИСТОФОРОВИЧУ, стремительно силу набиравшему, да в гору идущему. (Родственные души нашли друг друга: шеф III отделения Бибикова приблизил — «Как станешь представлять к крестишку ли, к местечку, ну как не порадеть родному человечку!»)

От избытка усердия и чувств верноподданнических насадил полковник кляксу и угодил прямо на Его Высокопревосходительство, пугливо оглянувшись, обнаружил себя в полном одиночестве и отчего-то тоскливо вздохнув, кликнул лакея. Тот принес новый лист, и Иван Петрович начал перебеливать письмо.

В мыслях письмо сие именовал СООБЩЕНИЕМ о замеченных непорядках, а оказалось, что сочинил ДОНОС, то есть уведомление начальства.

 

 

Пути человеческие

 

Странным образом складываются пути человеческие и порою бывают так же неисповедимы, как и пути Господни.

В 1833 году в городке Зарайске встретится Полежаев с вновь вышедшим в отставку, но теперь жандармским полковником Бибиковым. По-прежнему не угасла любовь полковника к отечественной словесности. Иван Петрович (раскаявшись?) пригреет опального, когда-то его же руками в солдатскую службу сосланного, а летом 1834 исхлопочет ему отпуск. Поэт проведет лучшие свои две недели в подмосковном имени Бибикова селе Ильинском. Там он влюбится в дочь полковника — Екатерину.

Судьба меня в младенчестве убила!

Не знал я жизни ТРИДЦАТЬ лет

Но ваша кисть мне вдруг проговорила:

Восстань из тьмы, живи, поэт,

И расцвела холодная могила

И я опять увидел свет...

 

 

Никогда не верьте жандармским полковникам

 

... даже раскаявшимся. Слезы умиления наворачиваются на глаза, когда читаешь строки из письма бывшего гонителя российской литературы своему сиятельному шефу; проникнутые заботой не только о загубленном собственноручно поэте, но и o всe той же многострадальной отечественной словесности: «Спасите несчастного, пока горе не угасило священного пламени, его одушевляющего… Возвращенный обществу и литературе отеческой добротой его величества, он благословит благодетельную руку, которая его спасет, и проявленные дарования сделают честь и славу нашей литературе».

Ох уж эти р а с к а я в ш и е с я жандармские полковники, которые, выйдя в отставку, начинают печься о литературе и тех, кого посадили, сослали и так далее.

Но будем беспристрастны: побуждения и действия Бибикова были искренними, а Полежаев так и не узнал до конца своей жизни о той роковой роли, что сыграл любезный и гостеприимный хозяин поместья в его судьбе.

Глас полковника остался гласом вопиющего в пустыне, несмотря на то, что сам Бенкендорф поддержал ходатайство Бибикова о производстве поэта в офицерский чин: в деле поэта хранились такие антиправительственные стихи Полежаева, как «Вечерняя заря», «Цепи», «Рок», которые были доставлены известным доносчиком Шервудом еще в 1829 году. И они отнюдь не свидетельствовали о перемене образа мыслей.

Высочайшая резолюция гласила: «...повелеть... производством в прапорщики повременить».

К прошению были приложены стихи Полежаева «Тайный голос», тщательно переписанные рукой Екатерины. После безуспешных попыток добиться от поэта просьбы о прощении перед государем (Полежаев отвечал: «Я против царя ни в чем не виноват, просить прощения не в чем»), Иван Петрович без ведома поэта дописал три строфы, недостающие по его мнению.

Но и это не помогло.

Александр Христофорович письмо радетеля получил, но, памятуя о пристрастии государя САМОМУ вникать в такого рода случаи, перепроводил бумагу, ставшую уже секретным документом, Его Величеству.

Николай внимательно прочитал сочинение полковника, ратующего за спокойствие и порядок во врученном ему Десницей Божьей государстве, и мысли Бибикова одобрил, а когда дошел до строчек Полежаева: «Отринем, свергнем с себя бремя старинных умственных цепей, что нынче гибельное время еще щадит до наших дней», брезгливо поморщился, опять эти стихотворцы! Поэтов царь не любил, они были как назойливые мухи, он сделал инстинктивное движение рукой… и к столу, осторожно ступая, приблизился Бенкендорф.

Император был на решения скор, он распорядился немедленно доставить к нему сочинителя.

Шел третий час ночи.

Он вспомнил, сколько стихов, непозволительно, нет, возмутительно вольных, изъято было у декабристов, и подумал, что был прав, приказав вынуть из дел и сжечь все возмутительные стихи, чтобы зараза не распространилась дальше. Он имел неограниченную власть над миллионами бессловесных подданных, он мог казнить, сослать, разжаловать, помиловать, приблизить и наградить. В конце концов, он мог возвысить или уничтожить любого стихотворца, но со стихами ничего поделать не мог. Они были эфемерны, нематериальны, после уничтожения написанного продолжали ж и т ь в памяти и обладали большей силой, нежели он сам. Он владел телами людей, они — умами. Он хотел властвовать над душами, они уже властвовали. И ничего с этим нельзя было поделать.

И не мог помочь ему в этом даже Отдельный корпус жандармов.

Даже сам граф Бенкендорф.

Убеждавший его, что «прошлое России удивительно, настоящее прекрасно, будущее же выше всяких представлений».

 

 

«О повреждении нравов в России»

 

противостояние литературы власти началось в России в конце XYIII века, во времена правления Екатерины II.

Литература свидетельствовала — власть преследовала.

Было именно противостояние, а не борьба — поди попробуй поборись словом с Шешковским (Тайный советник, лично допрашивающий Радищева — Г.Е.) Это власть боролась с литературой всеми доступными ей, в цивилизованных государствах недозволенными, методами: сочинителей секли, вздергивали на дыбу, отправляли в Сибирь и так далее, благо что за границу не высылали, или не додумались, или не хотели помогать таким способом бунтующей Франции.

В 1793 году по решению Сената сожгли комедию Княжнина «Вадим Новгородский», усмотрев в ней выпад против самодержавия.

Годом раньше цензура, несмотря на восточную экзотику, вполне справедливо (отдадим должное ее проницательности) увидела в повести молодого Крылова «Каиб» сатиру на русский образ правления.

Будущий гениальный баснописец подвергся гонениям: был приговорен к молчанию и изгнан из столицы. К литературной деятельности смог вернуться при Александре. С Княжниным расправиться не успели: он умер за два года до смерти своей книги, и до сих пор не ясно, не способствовали ли ему покинуть этот свет блюстители порядка и законности.

Но наибольший гнев государыни вызвал Радищев, этот «бунтовщик хуже Пугачева», посмевший напечатать в собственной домашней типографии «Путешествие» (такое первоначальное название имела крамольная книга).

Просвещенная Екатерина прекрасно понимала, что ни одна книга не в состоянии совершить революцию, но она хорошо знала, ЧТО ей способствует.

«Продается ткач 35 лет с женой и дочерью, вятский жеребец 6 лет», — сообщали столичные «Ведомости».

«Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала», — восклицал совестливый Радищев.

«Лучше судьбы наших крестьян у хорошева помещика нет во вселенной», — отвечала не России — Европе Екатерина.

Литература начиналась с пробуждения совести. Литература противостояла неправде государства.

Императрица, бывшая в переписке с зарубежным писателем и философом, вольнодумцем Вольтером, отправляла своего на плаху за книгу, неугодную власти.

Но она отменила смертный приговор, заменив его на «десятилетнее безысходное пребывание» в Илимском.

В свое новое «путешествие» писатель отправился, закованный в кандалы.

Екатерина знала, что делает: она убивала сразу «двух зайцев» — проявляла «гуманность» (в Сибири и погибнет) и ублажала общественное мнение. Не свое, которого и в помине не было да и быть не могло, а чужое, европейское, интересовавшееся российскими делами.

С антимонархическим сочинением, в котором, как писала государыня, «царям достается крупно», и где ставший государственным преступником Радищев «надежду полагает на бунт от мужиков», тоже было покончено: большая часть тиража погибла перед арестом возмутителя общественного спокойствия в его же доме из-за пожара, остальное изъято у книгопродавцев и тех, кто успел приобрести зловредную книгу, и сожжено.

Но рукописи действительно не горят.

Несколько экземпляров уцелело. Их прятали, переписывали от руки, с превеликими предосторожностями давали читать друзьям и знакомым. А через 70 лет уничтоженной, по мнению властей, книге было суждено возродиться под одной обложкой с сочинением князя Щербатова «О повреждении нравов в России» в славном городе Лондоне в Вольной русской типографии.

Незадолго до истории с Радищевым запретили печатать Новикова, чья деятельность принимала явно антиправительственный характер, а затем и самого просветителя упрятали на 15 лет в Шлиссельбург.

Правда, вскоре вернули (при Павле), но запретили заниматься этой деятельностью, что было равносильно смертному приговору.

На литераторов смотрели косо, к ним начали относиться с подозрением, от них можно было ожидать чего угодно, вернее, чего неугодно властям.

 

 

«Умом Россию не понять….», или Ирония судьбы

 

Но жил в сельце Рузаевке отставной гвардейский прапорщик Николай Еремеевич Струйский. И был он одержим единственой страстью — к сочинению стихов. Стихи были откровенно слабые, но помещик любил их больше детей. И завел он у себя домашнюю типографию, где на преотличной заграничной бумаге, обязательно с украшениями, печатал свои творения тиражом в несколько экземпляров, и обязательно один, на шелке, отправлял императрице с посвящением: «Всепресветлейшему Твоему Имени от верноподданейшего Николая Струйского».

При дворе над виршами потешались, а императрица их использовала, иностранным гостям ненароком показывала и навязчиво эдак замечала, уж если такое в глухой деревне печатают, то разве не оправдывает она другого своего титла — покровительницы свободных наук и искусств?

Литература начинала делиться на восхваляющую и правдивую.

Помещик Струйский был дедом солдата Полежаева.

Ирония судьбы: дед, посредственный рифмоплет, власть предержащих славил.

Внук, талантливый поэт, ославил: «И Русь, как кур, передушил ефрейтор — император».

 

 

«…черт догадал меня родиться в России с душой и талантом!»

 

В дверь постучали.

Бабка не дорубила, об отце и говорить нечего, он-то и на троне утвердиться как следует не успел, а братец покойный, так тот вообще большим либералом был, вольнодумца Пушкина в ссылку на юг отправил, а надо бы… думал император. А теперь воспитанник лицея стал всероссийски известным, первым поэтом Александром Пушкиным…

И кто знает, может быть, именно в этот момент, когда за дверьми томился в неизвестности другой юный вольтерьянец, зародилась у Николая верная мысль: а что если Пушкина не оттолкнуть, а приблизить…

Павел освободил из крепости Новикова.

Александр вернул из ссылки Радищева.

Он приручит Пушкина.

Его-то пером о новой эпохе и доблестях императорских. Первый поэт о первом человеке в государстве. А затем на службу его определить, какой там первый придворный чин-то… камер-юнкер, что ли?

Нестору Кукольнику бриллиантовый перстень за драму «Рука всевышнего Отечество спасла» — Рылеева повесить на кронверке Петропавловской крепости.

Фаддею Булгарину единовременное вспомоществование от III отделения за услуги, российской словесности оказываемые — Бестужева после сибирской неволи отправить на Кавказ под чеченские пули.

Александру Пушкину камер-юнкера за заслуги перед отечественною литературою — Полежаева определить на военную службу для исправления.

Да не позабыть за делами государственными назначить себя в наставники поэту. А кто ближе писателю, нежели цензор?

Так быть посему. И так будет.

Пушкин — Языкову, из Михайловского в Дерпт, от 9 ноября 1826 года: «Царь освободил меня от цензуры. Он сам мой цензор. Выгода, конечно, необъятная».

28 июля состоялся разговор Николая I с Полежаевым.

8 сентября — с Пушкиным.

Поэт никогда не знает точно, ЧТО нужно народу.

Знает император.

«Борис Годунов» сбивается более на исторический роман, потому «лучше переделать в духе Вальтера Скотта», — советует Николай I.

«Жалею, но я не в силах переделать однажды мною написанное», — отвечает Пушкин.

Если бы на этом отношения литературы с властью исчерпывались...

Самодержавная власть возлагала на себя обязанность советовать не только, что писать, но и как.

Николай пошел дальше всех своих венценосных предшественников. Он вмешивался во все сферы русской жизни, не только общественной, но и частной.

Взбешенный тем, что было вскрыто его письмо, Пушкин пишет жене из Петербурга в Полотняный завод 3 июня 1834 года:

«Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности... невозможно: каторга не в пример лучше».

И язвительно добавляет: «Это писано не для тебя...».

Николай обложил цензурой всю русскую жизнь.

Поэтому «никакой Аракчеев был просто невозможен при нем. Аракчеев означал, что Александр I сам по себе был в каком-то отношении недостаточен. Николай I мог все. И управлять государством, и управлять искусством, и направлять нравственность, и следить за направлением умов, и рассматривать проекты мундиров для дам. Николай мыслил себя как явление всеобъемлющее и безграничное...», — писал А.Лебедев в книге «Грибоедов».

Что оставалось делать человеку, который не был ни заговорщиком, ни революционером, а был поэтом в этой стране?

Пушкин — брату, из Одессы в Петербург, в начале февраля 1824 года: «Святая Русь мне становится невтерпеж. Ubi bene ibi patria. А мне bene там, где растет трын-трава…».

Пушкин — Александру I, из Михайловского в Петербург, в конце апреля 1825:

«Я умоляю ваше величество разрешить мне уехать куда-нибудь в Европу, где я не был бы лишен всякой помощи». (Поэт просит отпустить его лечить свой аневризм за границей — император полагает, что лучше условий для лечения нежели во Пскове быть не может).

Пушкин — Вяземскому, из Пскова в Петербург, в конце мая 1826:

«Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне с в о б о д у (выделено Пушкиным — Г.Е.) то я и месяца не останусь…».

Ни Александр, ни Николай Пушкина за границу не пустили, но побег все же состоялся… «в обитель дальнюю трудов и чистых нег».

Только незадолго до гибели он в стихах выразил, ЧТО для него счастье, ЧТО — права:

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

Вот счастье! вот права...

Поэтому в октябре 1836 года он смог написать Чаадаеву:

«Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя: как литератора меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал».

И все же в минуту раздраженья — уж очень царь опекал, а полиция допекала, у него вырвется: «… черт догадал меня родиться в России с душой и талантом!». Будем объективны: единственная область, куда не вмешивался император, было сельское хозяйство.

Крестьяне продолжали пахать, сеять и убирать хлеб, как тысячу лет назад.

Может быть, поэтому Россия была сыта.

 

 

«Они сошлись…»

 

Дверь отворилась.

На пороге стоял Полежаев.

Государь двинулся навстречу поэту.

«Они сошлись…»

 

 

«И вновь взираю равнодушно на цепи нового царя»

 

Горька судьба поэтов всех племен;

Тяжеле всех судьба казнит Россию…

В.К. Кюхельбекер

Все остальное известно.

О том, что последовало дальше — о разговоре с царем, о его приказании читать «Сашку» до конца и последовавшей реакции («Я положу предел этому разврату, это все еще следы, последние остатки; я их искореню»), о повелении служить («…мысль о таком нелепом наказании могла возникнуть лишь в уме потерявшего рассудок правительства, которое принимало русскую армию за исправительное учреждение или каторгу») и о нанесенном затем высочайшем поцелуе — поведает миру Герцен в «Прибавлении» к I части «Былого и Дум», озаглавленном «Полежаев».

Добавим следующее.

Почти у каждого поэта есть образ, доминирующий в стихах.

У Полежаева — это рок и цепи.

Рок, властвующий над жизнью, судьбой, и цепи — самовластья, любви, вражды и даже поэзии.

Сам поэт в системе взаимоотношений с самодержавной властью оказался одним из звеньев цепи, берущей начало в прошлом и уходящей в необозримое будущее.

Увижу ль, о друзья! Народ неугнетенный

И рабство, падшее по манию царя,

И над отечеством свободы просвещенной

Взойдет ли наконец прекрасная заря? —

вопрошал Пушкин в александровскую эпоху.

«Русь, куда ж несешься ты? дай ответ...», —

молил Гоголь в царствование Николая.

«Не дает ответа».

Но мы-то ответ знаем.

«Заря» не взошла ни при Александре I, ни при Николае и так далее...

Когда народ безмолвствует, начинает говорить литература.

«И неподкупный голос мой был эхо русского народа».

Противостояние деспотии продолжалось.

 

 

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли...»

 

Искусство предназначено говорить людям правду… Любая, пусть самая маленькая ложь искажает это святое (по определению) предназначение. Искусство оборачивается суррогатом. Пресмыкаются булгарины, человек творящий не может быть лакеем и ожидать в передней очередной подачки хозяина.

Пушкинское «я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у Господа Бога» в царстве абсолютного абсолюта становится непозволительной вольностью.

Писатель, говорящий правду, то есть выполняющий свой естественный долг, порой принимает это за миссию, ощущает в себе пророка.

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли...».

Поэтому в условиях самодержавной России сложилось такое отношение к литературе и писателям, как к людям не только знающим истину, но и смеющим ее высказывать.

Радищев — Пушкин — Толстой и так далее... В середине XX века, в России советской — Солженицын, Максимов, Синявский и другие. Противостояние отдельных писателей и государства постепенно сходило на нет после прихода к власти Горбачева и окончательно сошло в годы правления Ельцина. В России нынешней идут новые процессы...

Но знаем мы и многое другое, в частности, что в этой борьбе искажалось (не по вине ее) назначение литературы, ибо в замкнутом обществе она приобретала функции ей не свойственные — играла роль оппозиции.

Знаем мы и то, что «гений и злодейство» не только «две вещи несовместные», но и несовместимые. При таком прочтении формула Пушкина становится универсальной и будет приложима не только к искусству.

Поэтому в столкновении поэта и царя всегда побеждает поэт.

Потому что власть проходит, а стихи остаются.

Потому что самодержавная власть временна, а поэзия — вечна.

Николай «убил» студента Полежаева, поэта Полежаева он не смог убить.

 

 

«И долго буду тем любезен я народу...»

 

И царям, и поэтам воздвигают памятники.

Одним за одно, другим за другое.

Но в определенные моменты истории одни низвергают, к другим всегда приносят цветы.

«И долго буду тем любезен я народу...».

Народу — а не царям.

 

P.S. Александр Иванович Полежаев был сыном пензенского помещика Леонтия Струйского, обрюхатившего свою дворовую девку Аграфену, сразу же после рождения ребенка выданную за мещанина города Саранска Ивана Полежаева.

Поэт родился или в 1804, или в 1805 году.

Точная дата не установлена.

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская