Англичанин, русский душою

Англичанин, русский душою

Английский гражданин Ричард Темпест закончил 29-ю московскую спецшколу с углубленным изучением английского языка. В параллельном, кстати, классе учился будущий правительственный юрист Михаил Барщевский. Они не общались.

Школа эта была расположена на улице Кропоткинской, ныне Пречистенке. Ну, вы в курсе, там ещевозле метро бронзовый мужик в сюртуке стоит, но не Кропоткин, а Энгельс. Там его, думаю, специально поставили, чтобы запутать приезжих и шпионов.

Папа Ричарда, Питер, работал собкором в газете британских коммунистов Morning Star , которую в школьные годы чудесные мы частенько покупали, потому что там порой можно было прочесть новости о рок-музыке, которые в газетах советских коммунистов предпочитали не печатать. Более 40 лет назад Питер Темпест был длинноволос, носил потертые джинсы и чем-то напоминал Пола Маккартни. Очень англичанистый англичанин. Я храню подаренную им книжку First Poems, сборник игровых текстов, где заглавный стих, «Руки», впоследствии был переведен маститым Леонидом Мартыновым. Это единственное социальное стихотворение в сборнике.

Питер Темпест дружил с нашей артистической и литературной богемой. Мне запомнился рассказ о том, как его иностранное авто с правым рулем как-то раз стопанул гаишник. Слева от водителя сидел Иннокентий Смоктуновский. Милиционер подошел, естественно, с левой стороны. Увидев живого Деточкина, оторопел. Актер в своей неповторимой манере заверил стража порядка, что эту вот машинку он угонять не намерен и пожал через дверцу ему руку. В это мгновение недоступный взгляду гаишника водитель плавно тронул машину с места. От ужаса гаишник выронил свисток, а Смоктуновский, мило улыбаясь, еще долго махал ему из окна, крича: «А ручки-то вон они!» Мама Ричарда тоже филолог, правда, болгарского происхождения. И это многое объясняет. Например, отчего Ричард лет сто ведет колонку в одной из центральных болгарских газет и прикупил дачу на берегу столь любезного сердцу россиян «самого синего в мире». Как вы догадались, болгарский язык Ричард знает не хуже русского. А по-русски говорит без акцента и ещев младые годы занимал первые места в олимпиадах по литературе и истории. Для расширения кругозора добавлю, что французский он знает как родной. И читает на всех (!) славянских языках.

Итак, после русской спецшколы у Ричарда была одна дорога — в Оксфорд. Куда он и поступил безо всякого блата, представьте себе. Однажды на каникулах Ричард привез в Москву белобрысого однокурсника-недомерка, который поразил всю компанию тем, что выпил трижды смертельную дозу водки и не окосел. «Откуда столько здоровья?» — поинтересовались мы. И герой алкогольного фронта ответил: «Я шотландец, а после нашего самогонного вискаря водка пьется, как пиво». Дикие они люди, горцы. По вечерам мы гуляли втроем, не считая Джоя, овчарки моего друга, который был одноклассником Ричарда, и курили первые сигареты. Мы с Петровым перебивали амбре (чтобы предки не учуяли) прихваченными из дома яблоками, а Ричарду можно было не зажевывать, потому что его родители не считали курение дурной привычкой. Курить Рич не бросил, хотя в Штатах на человека с сигаретой смотрят, как на серийного убийцу.

В годы застоя Ричард был самым независимым источником информации. От него мы узнавали кучу новостей, навскидку: что есть некто Нострадамус, который зашифровал в катренах имена Гитлера и Сталина; что в британском парламенте сидят два открытых гея, которые целуются во время заседаний («Зачем?» — наивно изумились мы); что есть писатели Борхес и Набоков, по сравнению с которыми все остальные — пигмеи; что в теории коммунизм вещь неплохая (гм-гм), но вся беда в том, что из умозрительной утопии он стал господствующей идеологией. В основном вокруг этой скользкой темы и ломали мы словесные копья.

Кроме того, Ричард давал точечные разъяснения по поводу рок-текстов и приобщил меня к до сих пор ценимой ироничной группе Sparks, между прочим, любимой группе студенческих лондонских лет Фандорина-младшего. Перед войной с Ираком эти американцы написали песню «Позволь мне, бэби, завоевать твою страну».

Единственно, чего я никогда не понимал — зацикленность Ричарда на исторических героях. Он носил купленный в Париже перстенек с изображением Наполеона Бонапарта и знал жизнь корсиканца не по дням, а по часам. Меня же эти лезущие к славе по трупам авантюристы напрягают всю жизнь. Когда-то я написал «Есть люди стальные — и все остальные» и потерял к гиперпассионариям всякий интерес.

Дабы у вас не складывалось представление об ученом муже Ричарде, авторе бесчисленных статей и книжек о русской культуре и литературе, от Чаадаева до Солженицына, — как о книжном черве, сообщаю, что и личная жизнь аглицкого денди достойна воплощения на телеэкране с названием типа «Слависты не плачут», где будут свадьбы, безумно симпатичная латиноамериканка, еепапаша с личным самолетом, и... но тут, на самом интересном месте, мы ставим стыдливую точку.

Директор Русского центра, профессор, доктор наук и т.д. и т.п. Ричард Темпест преподает на кафедре славистики Иллинойского университета и является одним из ведущих славистов США. Этим и интересен.

— Спрошу с последней прямотой: чем тебя прельстила Америка — тем ли, что тамошние университеты это своего рода заповедники для гуманитариев, где для них якобы созданы тепличные условия? Или же ты, как написали бы в «Правде», погнался за long green (длинным долларом)?

— Штаты меня действительно прельстили, причем задолго до того, как я стал заповедным гуманитарием. В детстве-юности Америка была для меня в первую очередь миром текстов, некоей планетой а-ля Борхес, сочиненной кинематографистами, художниками (например, Эдвардом Хоппером), рок-музыкантами, в меньшей степени писателями — кроме, пожалуй, Апдайка с его эпопеями пригородной буржуазной жизни. Я стал часто ездить туда, когда учился в аспирантуре — у родителей первой жены была вилла в Корал Гейблз под Майами. Эти визиты утвердили меня в текстуализированном восприятии страны — ведешь большую американскую машину, через дымчатое ветровое стекло смутно виднеется мультикультурная южная Флорида, каждое окно — экран, на котором разыгрываются занятные, иногда авантюрные сюжеты... Как ты знаешь, я был книжным юношей, и мое восприятие окружающего тоже было книжным, абстрагированным от реалий жизни. Причем Флорида, разумеется, это не Америка. Когда я получил работу в Иллинойском университете, то узнал страну лучше. Появились друзья, концентрические круги общения, я почувствовал фактуру здешнего быта. Американские вузы — это действительно уютные, комфортабельные зоны научного творчества — конечно, если ты получил вожделенный тенюр, иными словами постоянное назначение, которое дается после 6 лет преподавания на основе публикаций и прочих академических достижений.

— Кого из литераторов, выступавших или читавших лекции в Штатах ни спросишь, все тебя знают. Ты, говорят, славист № 1. Так? Кстати, что собой представляет Американская Ассоциация Славистов? Исправно ли дает ей гранты правительство?

— То, что я в топах славистики, для меня приятная новость! Американская Ассоциация Славистов объединяет ученых и специалистов, занимающихся не только Россией и Восточной/Центральной Европой, но и странами Евразии. Кстати, среди бывших «младших братьев» СССР никто теперь не хочет обретаться в Восточной Европе: Польша, Чехия, Словакия, Венгрия, даже Хорватия со Словенией записались в Центральную из соображений геополитического снобизма. Относительно Ассоциации скажу, что недавно ее руководство решило ее переименовать ввиду перемен, произошедших в наших регионах за последние 20 лет. Каким будет новое название, пока неизвестно. Грантов от федерального правительства Ассоциация не получает, а существует за счет членских взносов; всего в ней состоят 3500 человек.

— Сколько времени занимает преподавание? Какие курсы ты читаешь? Были ли у тебя выдающиеся студенты, которыми ты гордишься? Правда ли, что интерес к русскому языку пошел на спад в сравнении с 90-ми?

— В прошлом году я стал директором Русского, восточно-европейского и евразийского центра Иллинойского университета (это федерально субсидируемый институт, занимающийся изучением стран трех регионов), поэтому сейчас преподаю мало — меньше, чем бы хотелось, по одному курсу или семинару в семестр. Это 3 контактных часа в неделю. А вообще читаю курсы самого разного рода. Могу дать краткий список: русская, польская, чешская научная фантастика в сравнении с англо-американской (и книги, и кино); Солженицын (сейчас как раз пишу книгу о его художественных произведениях); история русской литературы; Толстой; Достоевский; теория культуры от Аристотеля до Лакана; семинар по теории/методологии страноведения. Выдающиеся студенты? Были, конечно. За 25 лет работы в Иллинойсе я поставил всего две отметки А+ (= 5+) за курс, причем в обоих случаях студенткам чистого американского происхождения. Амалия Йорнз написала интереснейшую работу о набоковской «Лолите», в которой показала, что автор произвел инверсию традиционной модели русского романа, где привилегируется взгляд на вещи жертвы, а не мучителя. А у Набокова — наоборот. Колийн Лемке сравнила «Бесов» Достоевского с трагедиями Шекспира с точки зрения структуры. Амалия — американка датского происхождения, Колийн — немецкого. В девятнадцатом веке Иллинойс был заселен выходцами из Скандинавии и Германии, и этнический профиль нашего студенческого контингента отражает этот факт. Из аспирантов упомяну Свету Кобец, приехала в Америку из Харькова, написала у меня диссертацию о феномене юродства в русской культуре и истории. Блестящее исследование, сейчас она его расширяет с тем, чтобы издать в виде книги. Русский язык ныне не так популярен на кампусах, как во времена Горбачева — студентов по крайней мере раза в два меньше — но этот «отхлыв» компенсируется притоком ребят, изучающих польский, чешский, болгарский (языки новых членов ЕС), сербский, хорватский, боснийский,черногорский (да, мы теперь обязаны называть этот язык именно так, согласно требованиям пост-югославской политкорректности). На славянском отделении нашего университета количество студентов доходит до 200, еще приблизительно столько же занимаются русскими и смежными темами на истфаке, антропологии, политологии, социологии, журналистике, в университетской консерватории. Многие из них живут в Чикаго, там большие польские, болгарские, украинские, русскоязычные общины. Ребята хотят выучить язык родителей, язык предков.

— В какой мере ты стал американцем? Наложился ли американский акцент, штука заразная, на твой безупречный оксфордский прононс? А может, ты обзавелся недвижимостью и стал, как Кийт Ричардс из «Роллинг Стоунз», гражданином США?

 — Насчет акцента скажу, что он все больше напоминает таковой Винсента Прайса, родившегося в Британии американского актера, который снимался в фильмах ужасов середины прошлого века. Недвижимостью действительно обзавелся, у меня небольшой дом в «профессорском» районе недалеко от университета. Насчет Кийта Ричардса — даже не знал, что он гражданин США. Если это так (Так, так.- А.М.), то он меня опередил. Намерен подать на американское гражданство в ближайшем будущем, хочу голосовать за Маккейна! В отличие от атлетов, актеров и бизнесменов, подвизающихся в высших сферах политики, он — настоящий герой. Причем в двух разных смыслах — как человек, выживший во вьетнамском застенке, и как герой потрясающего биографического нарратива.

— Как вспоминает один студент Набокова, ежели кто-то из учеников впадал на семинаре в прокоммунистический пафос, Владимир Владимирович осаживал его обыкновенно фразою: «А не пора ли вам, молодой человек, жениться?» Интеллектуалы по-прежнему придерживаются левых убеждений?

— Гуманитарии — да. Подавляющее большинство голосуют за демократов и считают Буша исчадием Техаса. Зато профессора естественных и точных наук нередко бывают республиканцами.

 — Вопрос, давно меня занимавший: есть ли в США интеллигенция в русском понимании этого слова, то есть образованность, нестяжательство плюс гражданская позиция, идущая вразрез с политикой властей (извини за лапидарность определения). Анекдот в тему я вычитал у Боба Гелдофа: этнический ирландец возвращается из Штатов в Дублин на корабле. Спрашивает у капитана: «Кто там у вас сейчас у власти, правые? левые? А впрочем, не важно: I’m against (я против)». Сравни со знаменитым талейрановским: если меня разбудить среди ночи и спросить, за какое я правительство, отвечу: «За то, которое у власти!»

— Интеллигенция, пожалуй, есть — это люди медийных и свободных профессий, университетские преподаватели, писатели и прочие деятели искусств. Но коллективного цехового самосознания — мы, мол, интеллектуалы, таков наш социальный статус — у них нет. Твой анекдот мне понравился, хочу в этой связи процитировать надпись, красовавшуюся на стене моего колледжа в Оксфорде во время выборов 1979 года, которые привели к власти Тэтчер: «Don’t vote, it only encourages them» (Не голосуй, это их только поощряет). Вполне релевантно, не правда ли?

— То есть на кухнях или патио интеллектуалы о путях развития страны и политике до первых петухов не спорят?

 — По моим наблюдениям, место и степень интенсивности споров зависит от возраста. Студенты и люди свободных профессий из тех, кто помоложе, не обременен семейными заботами и всяко-разными ипотеками, готовы вступать в дебаты везде и всюду, и особенно по ночам. Что же касается более патриархальных и матриархальных спорщиков на политтемы, то они вынуждены соображаться с высокой степенью структурности повседневной — и даже ночной — жизни в Америке. Представители среднего класса живут по жесткому расписанию. Разговоры и дискуссии ведутся в ресторанах, гостиных после субботнего ужина, на том же патио, ежели погода позволяет, в спортзале до работы или вечером после. Кухня как социальный институт в Америке не существует, отчасти из-за открытой планировки жилых домов.

— Вот как? Тогда да здравствует закрытая планировка! Перефразируя известную дефиницию поэзии, твоя биография — это общение с лучшими людьми в лучшем порядке? Кто произвел на тебя баснословное впечатление?

— Общение с лучшими людьми — это жизненная или профессиональная награда. Ее следует заслужить. Я мог бы назвать несколько имен — друзей, коллег, но предпочту воздержаться. Что же касается баснословного впечатления, то в автобиографическом порядке это: Юрий Гагарин — первый настоящий герой, увиденный мною в шестилетнем возрасте на пресс-конференции, куда меня привел отец-журналист; историк и пушкинист Натан Эйдельман, яркий, талантливый человек, с которым познакомился в Москве будучи еще оксфордским студентом; генерал Уильям Одом, бывший директор Службы Национальной Безопасности США и тоже великолепный историк, но военный; Наталья Дмитриевна Солженицына, жена писателя, умнейшая женщина, очень сильная духом.

— Худрук Нового драматического театра Вячеслав Долгачев, 18 лет преподающий в Штатах и поставивший на Бродвее «Чайку», сказал в интервью: «В Америке очень плохое гуманитарное образование. Америка очень невежественна». Он прав? Скажу за себя. В Лос-Анджелесе, в Beverly Center, есть три книжных магазина подряд. Это любимое мое место в Штатах. Они работают КРУГЛОСУТОЧНО, ночами туда подгребают бессонники (так, кажется, по-болгарски называются «совы»), там буфет, конференц-зал, читалка, там я заказывал книги из Лондона, Парижа, тебе звонят домой — забирай; словом, там рай для книголюбов...

— Долгачев не прав. Прав ты. Америка скомпанована из перерывов постепенности, здесь элитные университеты, например, Йельский или Чикагский, соседствуют с ужасными трущобами; большинство американцев не способно найти на карте мира не то что Россию — собственную страну, но просвещенное, элитарное меньшинство движет вперед культуру и науку и сделало Нью-Йорк, в котором ставил Чехова Долгачев, Четвертым Римом, Вторыми Афинами — но, впрочем, и Новым Вавилоном.

— Назови, пожалуйста, и дай краткую характеристику трем лучшим с твоей точки зрения английским современным писателям. Учти, что лидер продаж у нас Ник Хорнби, прозаик достойный, но, сам понимаешь, явно не Борхес. А шотландец Уэлш с его романом и фильмом «На игле» (так огрубили авторское Trainspotting) стал у нас народным писателем и породил кучу подражателей.

— Мой любимый современный английский писатель — Себастиан Фолкс (Sebastian Faulks), автор «Пения птиц» (1993) — великолепного романа о первой мировой войне, вселенской трагедии, теперь во многом забытой. Один из немногих писателей-мужчин, умеющих по-флоберовски или по-толстовски писать женские образы. И кстати, автор нового триллера о Джеймсе Бонде. Следом упомяну Иена Макьюэна, ранние рассказы которого по-бодлеровски порочны, а поздние романы описывают странную душевную смуту, ныне превалирующую среди многих людей на Западе. И, наконец, Пирс Пол Рид, католический писатель, герои которого — часто грешники и даже преступники.

— Как я догадываюсь, по долгу службы ты следишь за нашим литпроцессом. Кто мил сердцу твоему?

— Боюсь, ответ мой достаточно предсказуем: это Пелевин («Омон Ра»), Сорокин («Месяц в Дахау»). Конечно, Солженицын, которого я не только изучаю по долгу академической службы, но и просто очень люблю как писателя — создателя автономных художественных миров. «Похороните меня за плинтусом» Санаева, по брутальности описания детской жизни превосходящий даже «Раскрашенную птицу» Эржи Кошинского. Впечатлен поэзией Веры Павловой, особенно ее минималистскими стихами. Из драматургов — Миша Волохов, с которым я познакомился в Париже лет 15 назад, когда он только начинал.

— Помню твой 700-страничный (убористым шрифтом) том о Петре Чаадаеве, изданный в Париже. Ты ведь, кажется, откопал при советской власти в ленинградских архивах чуть ли не еще одно «Философическое письмо». Насколько я знаю, твой Чаадаев у нас так не опубликован. Казус в тему. В РАМТе идет отличный спектакль по трилогии Тома Стоппарда «Берег Утопии». Так вот, там премило беседуют Белинский с Чаадаевым. В реальности первый иностранных языков не знал, а второй говорил только по-французски. Триумф постмодернизма!

— Нет, нового «Философического письма» я не нашел и даже не сочинил, хотя в свое время обнаружил в Пушкинском доме массу неизвестных материалов, в том числе произведения «Басманного философа». Чаадаев в России публиковался, есть двухтомник его сочинений, вышедший сколько помню в 89-м году, были изданы и два-три других сборника. Он изящно деконструировал николаевскую Россию, да и Россию вообще. Автор чудесных апофегм. Процитирую по памяти: «В России иностранцам показывают Царь-пушку и Царь-колокол. Пушку, которую никогда не стреляла, и колокол, разбившийся, когда в него зазвонили».

— Интересно, накатывает ли на тебя на иллинойсщине тоска по Москве 70-х, снится ли ваша квартира по соседству с посольством Канады, коллекция самоваров под пятиметровым потолком (самый пузатый — от Расула Гамзатова: непреднамеренная рифма), кресло-качалка для медитирования, школа с ненавистной математикой, субботние пирушки и сейшены, и девушки, девушки, замечательные красотою и недюжинным умом...

— Накатывает, а как же! Еще бы не снится! Москва для меня — это арбатские переулки, тополиный пух, шуршащие осенние листья под ногами, верные друзья, которые со мной до сих пор, первая — школьная — любовь и вторая, взрослая, случившаяся годами позже, сложная, трудная, волнительная, похожая на лабиринт. Стараюсь приезжать в Москву по крайней мере раз в год, если не чаще. Когда я прохожу мимо серого дома с колоннами в Староконюшенном переулке и смотрю в окно на втором этаже, слева от входа во двор, мне чудится, что за стеклом мерцает мое — детское — лицо. Опять окно, опять экран, но с иной, ретроспективной проекцией...


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская