Рычи, Парнас! Серебряный век под судом политбригад

Рычи, Парнас! Серебряный век под судом политбригад

 

Пролистывая нынешние школьно-вузовские учебники, пособия, методические разработки по литературе XX века (их десятки), нет-нет да упираешься в абзацы, фразы, а то рассуждения, которые надо бы навеки предать забвению, чтоб не напоминали нам недавнее, а именно: насквозь политизированный пласт литературоведческой науки советской эпохи, в которой не было места тем, кто лишь теперь покаянно зачислен в гении и в классики. Не станем цитировать эти, к счастью, теперь совсем редко встречаемые учебниковые тексты-казусы (пусть с миром сами уходят, исчезают, как тени кошмарные). И называть их не будем, дабы не придавать им значение, не создавать ненужную рекламу. Терпеливо доверим времени хорошенько еще поработать над тем, чтоб окончательно, безвозвратно были они отправлены в небытие. Но кое-что малое себе позволим — вернуться к тому, что они же, эти отголоски прошлого, и растревожили в памяти: одну из литературознайских баррикад, которая тогда казалась самой-самой распоследней, каких, думалось, больше и не будет, настолько странно и с ошеломившей неожиданностью ворвалась она в нашу уже новую жизнь.

 

***

Случилось это в преддверии времен сегодняшних, на исходе девяностых, когда все еще продолжали затеваться и вершиться всякие ломки, новоделки и перекройки. Под необъявленным девизом «Нет политдогмам в культуре!» в главной книгочейской газете «Книжное обозрение» (1997. № 27; 1998. № 7) самостийно вспыхнула дискуссия, нашедшая продолжение и в писательских кругах, и даже на конференциях московских учителей-словесников. Спор возбудила статья «Не все то серебро, что блестит» доктора филологических наук Н.А.Т ва (не станем раскрывать имя: «инициатора» уже нет с нами). В публикации враждебно, кощунственно и совсем в полный голос прозвучали уничижительные говорения о Серебряном веке русской литературы и ее колоссах, большинство из которых оказались изгнанными в эмиграцию. Словно тленом пахнуло замогильным из советского прошлого, когда культура, искусство, литература насильственно укладывались в прокрустово ложе партийно-классовых догм, когда вычеркивались и запрещались достойнейшие имена писателей, живописцев, деятелей театра, композиторов, а тех, кого замалчивать было невозможно, подвергали казни худшей: их творчество перекрашивалось, неузнаваемо перетолковывалось, наделялось идеологическими качествами-свойствами, коих сами творцы никак не предусматривали.

Автор публикации, скандально возбудившей старый, казалось, навсегда исчезнувший в пучинах давнего спор, прежде чем осуществить свою черную миссию литературного могильщика, ничтоже сумняшеся, как и делывалось в ждановско-сусловские времена, вытянул снова на первый план абстрактно, однобоко понимаемую догматическую тезу: «Подлинное искусство всегда сильно своей идейностью и проблемностью». Он намеренно ухитрился не уточнить, какого цвета знамена его «идейности и проблемности», но из текста и без того хорошо увиделись не очень-то им скрываемые красные уши: конечно же, марксистско-ленинско-сталинские, иных он и знать не желал и нас зазывал в этот свой гроб повапленный, куда история, казалось, окончательно сбросила идолов, перекраивавших русскую словесность. Но вот ожил один из них, воспрянул навьим духом и снова аршином партийности учинил политическую порку всем инакопишущим и инакомыслящим той далекой, для нас возрожденческой поры начала двадцатого века.

Кого же автор неожиданной статьи вознамерился похоронить из тех первопроходцев, заслугами которых их век был благодарно назван Серебряным?

Первым наш экзекутор предложил изгнать из литературы Валерия Брюсова, не всего, а того, что был до 1917 года. Но когда вождь символистов стал бардом большевизма, тут литературознаец заговорил о нем очень почтительно: оказывается, «в многогранного выдающегося поэта» Брюсов вырос, по его мнению, «под влиянием грозных событий современности»: он тут имел в виду большевистский переворот 1917-го и Гражданскую войну — ту самую пору, в какую Брюсов как выдающийся поэт уже утихал и, старея, готовясь к уходу (смерть его настигла в 1924-м), приспосабливался к большевизму, воспевал Ленина и его соратников, хотя в глубине души отчетливо понимал: все лучшее им создано и издано задолго до 1917 года, вопреки утверждению Т ва.

С таким же настырным соцреализмовским, политизированным иезуитством им было препарировано творчество Бунина, Мережковского, Блока, А. Белого, Бальмонта, Сологуба, Северянина, Гумилева (какие все прекрасные имена!), подводя нас к своему беспардонному утверждению о Серебряном веке русской литературы, которое не устыдился вынести в оскорбительный заголовок. Напомним его: «Не все то серебро, что блестит». Ему бы шашку Чапая: вот уж нарубил бы и сегодня писательских голов! Вот уж проредил бы всю нашу литературу цензорскими политграблями!

Что же в Серебряном веке не устроило литературознайца с зашоренными очами, в чем, как ему привиделось, нашкодили творцы русского модерна (и не только они), дошедшие, по его мнению, «до полной разнузданности»?

А вот что. У Блока неприятие вызвали его «мистические сны и туманы», его «Стихи о Прекрасной даме» (да-да, те самые, коими до сих пор не перестает восхищаться читающий люд). У Мережковского, старейшины символистов, — «пессимистические ноты» (ату их!). У реалиста Бунина — его знаменитый сборник стихов «Листопад» только за то, что поэт (не спросив у Т вых) издал его (ах, проказник!) в издательстве символистов «Скорпион». У Игоря Северянина — то, что он «развязно фокусничал», «гурмански воспевал “ананасы в шампанском” и “мороженое из сирени”» (долой литературный эксперимент!). У Гумилева — то, что этот наставник замечательной школы стихотворцев (вернувшийся с фронта георгиевским кавалером и расстрелянный большевиками) «целиком уходил в вычурную эстетику, в воображаемый мир» (да какой же писатель не рвется туда же!). У Сологуба — опять же «мрачные мотивы» в стихах да еще сцены порки школяров в романе (выдающемся!) «Мелкий бес».

И все эти мелкотравчатые придирки, нескрываемо опартиенные, — о наших крупнейших мастерах, о вершинных достижениях блистательной литературы Серебряного века! Тут явлена во всей красе ой как до боли знакомая всем нам по давним, но, оказывается, не отмершим цековским постановлениям попытка заново прочесать литературу хорошенько идеологической гребенкой, а то и метлой по ней пройтись, чтобы затем нарядить писателей — таких возмутительно разных! — в казенную униформу, потребовать, принудить, чтоб писали все как один по спецпартзаказам Т вых и Ко.

Не потрафили экзекутору и составители интересного сборника «Серебряный век в литературе», опять же только потому, что осмелились увидеть в той эпохе «удивительное возрождение духа» (теперь-то все знают: это так и есть). Не угодили ему и журналы «Новое литературное обозрение» и «De visu», поскольку не проявляют — догадываетесь чего? — ну, конечно же, милого ему «серьезного внимания к вопросам общественно-политической идеологии». А то, что они всерьез занимаются литературой, это никак не устроило политдемагога: не на того нарвались!

Конечно же, бесполезно таким докторам соцреализмовской, партаппаратной филологии (еще и ныне не перевелись такие) говорить, что писатель не служивый чин, а все-таки какой ни на есть пророк в пушкинско-лермонтовском понимании, желающий творить свободно по законам своего разума, по зову сердца и таланта, что и нам, читателям, важно в книгах встречать не цензорски зализанное, а многоцветное и многомерное отражение окружающего мира. Кощунство — ставить пределы человеческому любопытству и любознательности, возводить заборы, как это делает автор статьи, между тем, что нам читать можно, и тем, что кем-то не дозволено. Homo sapiens, мыслящий, читающий, познающий, знать может все: и что такое ужас и мрак смерти, и что такое ликование жизни, и что такое безумство любви, и что такое горести, приносимые злом, и что такое миротворящее добро… Но Т ов и его компания упрямо ориентируют нас лишь на то, что «идейно и проблемно» по Марксу-Ленину-Сталину, на то, что «ставит большие нравственные и социальные проблемы» — их проблемы классовых баррикад. И только так, шаг влево, шаг вправо — вон из литературы.

Почти столетие понадобилось для того, чтобы уже из нашего времени с неоспоримой ясностью увидеть, какой глубинный, какой ренессансный переворот был свершен в литературе тогда, на том малом рубеже, когда Золотой ее век сменялся Серебряным — не менее славным. В тот кризисный миг истории, когда обнаружилось, что реализм как мощное литературное явление, достигнув своих высот и дав миру гигантов духа Пушкина, Достоевского, Толстого, Чехова, словно бы отдыхал в усталостном ожидании, Толстой в апреле 1897 года записал в дневнике: «Литература была белый лист, а теперь он весь исписан. Надо бы перевернуть или достать другой».

«Надо перевернуть!» Эта всеобщая обеспокоенность выплеснулась прежде всего в формотворчество, ставшее по крайней мере на три десятилетия едва ли не самым характерным качеством русского искусства. Чтобы запечатлеть взрывной бег эпохи трех войн и трех революций, прозаики, поэты, драматурги с невиданным дотоле энтузиазмом взялись за выявление новых свойств своего главного инструмента — слова. Именно с этой формотворческой окрашенностью шло «пересоздание жизни» (А. Белый), велось построение новых философско-эстетических позиций, с высот которых обозревалось, осмысливалось и отражалось бурлящее время. Одни изобретательно раскрывали еще не использованные возможности реалистического метода (М. Горький, И. Бунин), других увлек художественный опыт символизма (Д. Мережковский, В. Брюсов, А. Блок), третьи уходили в глубь синтетизма и экспрессии (А. Белый).

Верховный судия всему, что тогда происходило в литературе, — время сегодня нам показывает: те полярные силы, что так страстно почти полвека ратоборствовали между собой, не только не истребили друг друга (и в этом созидательная особенность «войн» в искусстве!), но, наоборот, обнажили свои самые жизнеспособные качества, отбросив наносное, случайное, эмоционально-субъективное. И вот теперь, когда та эпоха в прошлом, мы с еще большей наглядностью видим, что в глубинах некогда процветавших модернистских течений наряду с реалистическими были рождены высокой значимости духовные ценности, с которыми не считаться никак нельзя. Убеждаемся еще раз, что личности в искусстве проявляют себя, невзирая на то, на каком философско-эстетическом фундаменте они созревают и утверждаются. Реалисты Чехов и Бунин, символист Блок, футурист Маяковский, остались «великанами на все времена» потому, что создавали великое и вечное, хотя и исповедовали ни в чем не сходные творческие принципы, провозглашали непримиримые литературные манифесты.

Толстовское восклицание «Надо перевернуть!» стало лозунгом тех, кто на первый, поверхностный взгляд слишком вызывающе, чересчур самонадеянно принял на себя работу небывалой сложности: вырвать русскую словесность из показавшегося однообразным русла, может быть, даже уставшего, но так хорошо потрудившегося реализма минувшего Золотого века, оживить и расцветить его многообразием приемов и средств художественно-изобразительной экспрессии. Заметим: в этом своем порыве русские новаторы-экспериментаторы не были одиноки — в ту пору тем же энергично занимались лучшие мастера слова многих литератур мира.

Мы до сих пор восхищаемся этим масштабным, пусть в основном формотворческим экспериментом, который охватил всю нашу литературу в первые десятилетия прошлого века. Проходил он не безоблачно и не безошибочно, в спорах на словесных баррикадах, что отразилось даже в вызывающих, к скандалу ведущих названиях модернистских манифестов и сборников: «Рыкающий Парнас», «Пощечина общественному вкусу», «Идите к черту!», «Брешь в голову читателям», «Перчатка кубофутуристам» и т.п. Как некогда Герострат, чтобы оставить свое имя в веках, сжег прекрасный храм Артемиды-охотницы, творцы русского модерна «сжигали» все из того, что они относили к устаревшему в литературе, живописи, театре, «сбрасывали с парохода современности» обветшавшие, по их мнению, каноны поэтики и эстетики предшественников. Вместо этого изобретались новые и громогласно возглашались эпатажные кредо, которые тотчас же и осуществлялись ими (в этом всех опережали поэты). И вот результат: в кратчайшие сроки были созданы произведения, из коих многие стали новаторскими образцами, их мы и сегодня изучаем по школьным и вузовским хрестоматиям. Но при этом не забываем (не смеем забывать!) и о том, что напряженный творческий поиск русских модернистов был оборван и остановлен сперва политическими хулениями, окриками и запретами, изгнанием непокорных из страны, а затем и прямыми репрессиями: расстрелами и ГУЛАГами.

Но вернемся к общеизвестному и еще раз напомним: рубеж XX столетия дал нашей литературе доселе невиданное, в таком изобилии сосредоточенное на малом — всего-то тридцать лет! — отрезке времени многоцветье стилевых манер и художественных индивидуальностей. Это кристальной ясности язык стихов и прозы Бунина, исполненная благородства и страсти поэзия Блока, ренессансной широты творчество Мережковского, гениальная загадочность «симфоний» и романов А. Белого, чудодейственная вязь творений Ремизова, не исчезающий в шумном многоголосии, негромкий, но всеми слышимый шопеновский голос лирика Б. Зайцева. А еще — «самый русский» Иван Шмелев, трагичный Леонид Андреев, психолог интимных страстей Михаил Арцыбашев… Думается, что культурологи, искусствоведы, историки литературы никогда не перестанут восхищенно изучать этот прекрасный феномен и углубляться в мощный взлет духовного возрождения всей культуры России, который под диктовку советских партвластей аттестовался как пора упадничества и модернистского разгула, захлестнувшего людские умы якобы с единственной целью: отвлечь их от зреющих социальных бурь. Об этом нам когда-то рекомендовали читать, изучая, в тенденциозно разносных статьях двух большевистских сборников «Литературный распад», вышедших еще в 1908 и 1909 годах и положивших начало соцреализмовскому, политизированному неприятию новаторской словесности Серебряного века.

Политиканствующие авторы «распадовских» сборников уничижительно окрестили время глобального обновления литературы и искусства эпохой «культурного невроза» (П. Юшкевич), «хрюкающего хора торжествующего декадентства» (Ю. Стеклов). Порция бранных ярлыков особенно тогда досталась «декадентской банде» авторов только что вышедшего третьего номера альманаха издательства «Шиповник», представляющего собой (тут парткритик угадал, если снять его иронию) «знамение времени». В этой «банде» наряду с редактором «Шиповника» Б. Зайцевым (он опубликовал в альманахе прекрасную новеллу «Сестра») оказались также Л. Андреев («Тьма»), И. Бунин («Астма»), А. Куприн («Изумруд»), А. Блок (стихи), Ф. Солоrуб (роман «Навьи чары») с их (в скобках названными) «продуктами литературной истерии».

Мы, люди старшего, доживающего свой век поколения, так пресытились такими вот политизированными толкованиями явлений и фактов культуры, что уже невмоготу, уже невыносимо противно читать проскакивающие даже в наши дни однопартийные благоглупости и слушать замогильные поучения-причитания тех, кто обесцвечивал нашу великую литературу, чему она стоически противилась на протяжении всей своей многострадальной истории.

Конечно, нет для спора повода в том, что и партии, и политики могут обращаться (и обращаются) к литературе в своих идеологических целях, но из этого вовсе не следует, что кому-то особо дано всевластное право диктовать писателю, что и как он должен творить. Тут мы опять сталкиваемся с извечной проблемой цензурирования уже написанного и с безоглядным диктатом: это допустимо и приемлемо, а это — не пущать и запрещать. Фельдфебельский подход к словесности и ее истории, заметим с огорчением, бытовал и бесчинствовал во все времена и эпохи. Может быть, хватит?

Из-за них, Т вых, то бишь ждановых-сусловых, к нам приходили урезанными и лживо истолкованными все классики неповторимого по своему величию XIX (Золотого) века русской литературы. Это и Гоголь, у которого не переставали обругивать, вслед за Белинским, его самую сокровенную и скорбную книгу-исповедь «Выбранные места из переписки с друзьями». Это и Достоевский, к которому надолго прилепил сам Горький грязный политический ярлык «реакционного мракобеса». Это и Лев Толстой, который, оказывается, интересен не тем, что он гениальный художник, а тем, что он «с одной стороны — зеркало революции», но с другой — «помещик, юродствующий во Христе». Это и Лесков, многомиллионно представленный нам только его «Левшой» (конечно, спору нет — замечательной), но — упаси Бог! — не запретными, потому что антиреволюционными, романами «На ножах» и «Некуда»… Несть числа тому примеров таких же. Наряду с печальными сожалениями все они взывают к раздумьям. И к защите!

Нынешнему поколению литературоведов на долю выпала миссия почетная и ответственная: продолжать, не замедляясь, решение задачи непомерной трудности и неслыханной важности — восстановить в полном объеме объективную картину историко-литературного процесса в России. Особенно — ее XX века, в котором наша словесность оказалась разорванной политическими ненастьями на две мощные ветви: литература страны и литература эмигрантского рассеяния. К ним добавилась еще и третья ветвь: казненная литература, та, что пребывала под политическим запретом. В этой большой возрожденческой работе то и дело встречается очень страшное: дремучие препоны тех, кто закоснел в одномерных политдогмах.

Увы, еще и ныне не понадобится Диогенов фонарь, чтобы отыскать и литературоведа, и критика, и учителя словесности, бездумно бубнящего соцреализмовские прописи, не желающего выглянуть на свет Божий, чтобы узнать, что там за век на дворе, а узнав — опомниться и призадуматься. О чем? Да хотя бы снова и снова о той рубежной поре, когда одно за другим многомиллионно тиражировались партпостановления, в которых оболганы наши лучшие деятели литературы, культуры, искусства. Рецидивы того палаческого времени все еще живы-здравы. Пусть теперь не обзывают писателей «пошляками и подонками литературы», как Жданов и сталинский ЦК позволили себе оскорбить Михаила Зощенко и Анну Ахматову. Нынешние ждановцы изощрились в ремесле политического лукавства, но оттого не стали они менее смрадными и отвратительными. Остережемся же их тлетворного яда!


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!