Записки о счастье

Записки о счастье

 

Ольга Викторовна СТАНИЦЫНА — дочь знаменитых актеров Елены Дмитриевны Понсовой, блиставшей на сцене Театра им. Евгения Вахтангова, и легендарного мхатовца Виктора Яковлевича Станицына. Заслуженная артистка России.

По окончании (1956 г.) Театрального училища имени Б.В. Щукина служила в Московском театре имени Ленинского комсомола и в театре-студии «Современник». Главные свои роли сыграла в Московском драматическом театре имени Станиславского, с которым практически связана вся ее творческая жизнь. На сцену «Электротеатра Станиславский» она выходит и сегодня, в недавней премьере пьесы «Синяя птица» М. Метерлинка (постановка Бориса Юхананова), где играет роль Феи Бирюлины.

 

ЗАПИСКИ О СЧАСТЬЕ

 

В толковом «Словаре русского языка» С.И.Ожегова слово «мемуары» поясняется так: «Записки, литературные воспоминания о прошлых событиях, сделанные современником или участником этих событий». Все верно — «записки» по следам «прошлых событий». Захотелось их «собрать», чтобы не потерялись. Может быть, кому-то, кто начнет изучать историю театра, они пригодятся. Для меня же все это не история, а сама жизнь. Дом, семья, отец и мать, сестры и братья, муж и сын. Театры «Современник» и имени К.С.Станиславского, роли, спектакли, зрители. Все вместе образует другое слово — «счастье». И про него никакой словарь не расскажет исчерпывающе. Я — попыталась.

 

О бабушке и доме на Кисловке

 

Бабушка была замечательная женщина. Мы, дети и внуки, называли ее Наполеоном, поскольку женственность сочеталась в ней с властным характером. По отцовской линии происходила она из купеческого рода Солодовниковых, и одна из ее бабок была француженкой — гувернанткой Льон. В 17 лет вышла замуж, родила пятерых детей, всех — до революции, кроме Алеши, появившегося на свет в 1920 году. Первой родилась Евгения, затем Георгий (он умер рано, я его не помню), потом Лидия и моя мама Елена — в 1907-м. Бабушка была хороша собой — с глазами цвета фиалки и пепельными волосами, век ее оказался долгим и вплоть до ухода — несколько месяцев она не дожила до 90-летия — все зубы у нее были целы. Открывая рот, она говорила:

— Видишь, Оленька, вот эту пломбочку? Поставили в Париже в 1898 году.

В 18 лет бабушка родила дочь Женю. Дед в то время принимал участие в строительстве Сибирской железной дороги, и за красавицей с фиалковыми глазами стал ухаживать один из инженеров. В один прекрасный момент бабушка заявила деду, что он должен отправить ее домой. Видимо, почувствовала, что не сможет устоять перед чарами поклонника, решила вернуться в Москву с нянькой-китайцем и чемоданчиком золота (дедова зарплата) на перекладных. Такая у нее была сила воли. На одном из постоялых дворов увидела ночью, что китаец подбирается к багажу. Наставила на него пистолет и, понятное дело, дальше ехала уже с грудной девочкой на руках без всякой подмоги: след китайца простыл.

Когда дед на нее сердился, самым страшным, что он мог произнести, было: «Комик Вы, женщина Лидочка».

Один раз пришел домой и высыпал ей в подол кучу денег, выигранных на скачках. Бабушка молча встала и все выбросила в горящий камин, чтобы муж никогда не играл в азартные игры. Своего добилась.

У бабушки всегда возникали какие-то идеи. Однажды она заявила, что хочет в Париж. Дед произнес свое: «Комик Вы, женщина Лидочка!», добавив к нему: «А дети?», после чего запер ее на ключ в будуаре, откуда она выбралась по пожарной лестнице и укатила-таки на берега Сены. Поскольку в доме были и няньки, и гувернантки, за детей она не беспокоилась. Вернулась довольно скоро, в громадной шляпе, полностью расшитой искусственными цветами. Вкус у нее был отменный, и цветы она нашила на шляпу только для того, чтобы не платить за них пошлину. Тут же и объявила деду, что хочет открыть шляпную мастерскую. Обожавший ее дед делал все, чего ей хотелось. Снималось помещение, на столах громоздились цветы и фрукты, всем подругам шляпки изготовлялись даром. Однажды такая благотворительность деду надоела, ведь производство содержалось на заработанные им средства, и мастерскую прикрыли.

Но бабушка не могла без дела. То она собиралась открыть кинематограф (по той же, что и шляпная мастерская, схеме — с цветами и фруктами на столах и свободным входом для знакомых), то задумала разводить кур плимутроков на чердаке, прямо над четвертым этажом дома, где они жили. Ударили морозы, и куры, конечно, сдохли. Несмотря на то, что дед во всем потворствовал своей выдумщице, в ход иногда шла фраза: «Комик Вы, женщина Лидочка», и все затеи бабушки прекращались.

Жили мы в квартире на Кисловке в семи комнатах. В подъезде была дворницкая, на этажах — большие площадки. Видимо, когда-то на этих площадях стояли цветы и мебель, как у Булгакова в Калабуховском доме на Пречистенке. У бабушки с дедом была еще и дача в Крюковке, откуда в 1920-х годах все перевезли в Москву на Новосущевскую улицу. Оставили только двухкомнатную квартиру, очень небольшую, а оставшееся «размером» в два этажа отдали людям, нуждавшимся в жилье. Кстати, в квартире на Кисловке две комнаты получили новые жильцы — Балдины, вели они себя скромно и тихо.

Дед, Дмитрий Петрович, был попечителем Никитского монастыря, бабушка, Лидия Митрофановна, взяла к себе жить митрополита Трифона (Туркестанова), выкинутого на улицу во время гонений на церковь, — оба были религиозны. Трифон жил у нас с 1931 по 1934 гг., отпевал Дмитрия Петровича весной 34-го и вскоре сам ушел из жизни. Его называли «златоустом». Я храню его слово, произнесенное на отпевании деда, и замечательный, благодарственный акафист «Слава Богу за все». Там есть такие слова: «Слава Тебе, Слава Тебе раскрывшему передо мной вселенную, как вечную книгу мудрости. Слава Твоей вечности среди мира временного. Слава Тебе за тайные и явные милости твои. Слава Тебе за каждый вздох грусти моей. Слава Тебе за каждый шаг жизни, за каждое мгновение радости. Слава Тебе Боже, во веки».

Когда я бываю на Введенском кладбище, обязательно захожу поклониться митрополиту Трифону. Могила его всегда ухожена и в сезон на ней много белых цветов.

После войны — продолжу о бабушке — в Москве открылись коммерческие магазины, в них карточки были не нужны. Мама звонит домой и сообщает бабушке, что получила зарплату. Сколько мама получала, я не помню, какой-то мизер, рублей 700-800.

Бабушка в ответ:

— Замечательно. Зайди в коммерческий магазин и купи хотя бы пару яблок. Ребенок (это я) давно не получает витаминов.

Мама:

— Знаешь, приехали наши артисты из Германии, обслуживали войска и привезли Шанель № 5. Я отдала за них 700 рублей.

После внушительной паузы:

— Леночка, как я счастлива, что ты будешь хорошо пахнуть!

В этом ответе вся бабушка.

Все мы, ее потомки, жили на Кисловке. В одной комнате — мама, я и бабушка, во второй — тетка Женя с дочерью Наташей, в третьей и четвертой — семья Балдиных, в пятой и шестой — тетка Лида с мужем и дочками Машей и Таней. А в седьмой — Шура Коружняк, бывшая наша нянька. Муж тетки Лиды Андрей Александрович Сабуров происходил из рода Соломонии Сабуровой и двоюродного брата Веры Карловны Тарасовой, урожденной Метнер. Сам Николай Метнер был пианистом и композитором и после того, как уехал из России гастролировать, не смог вернуться в Москву — его попросту не пустили обратно. А Маша стала археологом и работала в Суздале, на раскопках золотошвейной мастерской Соломонии. Квартира, нам, детям, казалась огромной — ведь мы запросто могли играть в ней в казаков-разбойников.

Бабушка во время войны спасла нас от голода. Она была рукодельницей, как и все ее дети. Кроме моей мамы, у которой был другой талант. Шила на руках все — от котиковой шубы до платьев, предназначавшихся директорше продуктового магазина. А та расплачивалась продуктами. В доме на Кисловке мы прожили до моего поступления в институт. Соседнюю с нашей квартиру занимала замечательная чета Василенко, с чьей дочерью Олей мы очень дружили. Детство наше было счастливым — ходили друг к другу в гости, любили прятаться под покрывалом и придумывать всякие истории. Наряжали собственноручно вырезанных из бумаги кукол, рисовали им платья и вечерние туалеты. У Оли Василенко до сих пор сохранились мои рисунки. Возобновили мы дружбу только в последние годы: счастливое наше детство не прошло даром и свело через годы снова. Ольга Ивановна и подвигла меня на воспоминания.

В нашем доме всегда звучала музыка. Моя двоюродная сестра Наташа Малинина играла на рояле, — под него меня задвигали прямо на раскладушке, когда у мамы бывали гости. Таня Сабурова играла на виолончели и подавала большие надежды. Окна на кухне выходили во двор юридического института, откуда звучал джаз. А консерватория «оглашала» ближние улицы всем классическим наследием. До сих пор, когда я слышу знакомые мелодии, возникают воспоминания об определенном куске жизни.

От Понсовского колена, как я уже говорила, пошло очень много людей — многих правнуков я даже никогда не видела… Мы, как Форсайты, выходили замуж, женились: Тарасовы, Юрловы (муж Наташи стал дирижером хоровой капеллы), Сабуровы, Малинины, Тарасевичи. Если собрать всех вместе, получится не меньше двухсот человек, а то и больше. Последний, кто оставался на Кисловке, муж Маши Сабуровой. Общаюсь с двоюродной сестрой Машей Европиной-Понсовой. У нее сын Дмитрий, мой крестник, дочка Катя и внучка Кира. Машин родной брат Володя Понсов родился в одно время с моим Витей. У Володи тоже куча детей. Часто мне звонят и поздравляют с праздниками Наташины дети, Юрловы, Федя и Ваня. Они уже дедушки. Звонят Тарасовы, и мы видимся. Очень люблю Юлю Тарасевич. Она одно время работала в моем театре. Золотые руки у нее, как и у бабушки ее матери Маши. Юля делала замечательные цветы. Я говорю только о тех, с кем общаюсь близко. И все, как говорил муж моей подруги, «рукастые». Меня, кстати, он называл «Олюня-рукастая».

Женя — та, что в юности играла на фортепиано, была очень талантлива, но переиграла руку. Зато прекрасно вышивала. Лида виртуозно владела рукоделием, мастерила даже игрушки.

Из всех двоюродных братьев и сестер теперь остались только Маша и Володя. Маша назвала сына Дмитрием, в честь деда, и Володя своему первенцу дал то же имя. Поскольку оба появились на свет примерно в одно время, родители долго спорили — надо ли называть детей одинаково, но так и не уступили друг другу: оба мальчика остались Митями.

Саша Юрлов, муж моей двоюродной сестры Наташи, всегда участвовал в наших праздниках и посиделках. То он был Дедом Морозом, то придумывал шарады, в которые все были охочи играть. Уже будучи взрослой, я была в Риге с театром, на Днях русской культуры. Там мы встретились с Сашей, и он пригласил меня на концерт в Домский собор. Капелла, которой он руководил, исполняла церковную музыку. Впечатление незабываемое от прекрасной музыки, усиленное обстановкой самого собора.

Хотя дети Саши и Наташи не пошли по музыкальной стезе, Федя хорошо играет на гитаре. Мы вместе с ним пели на наших понсовских сборищах все — от романсов до блатных песен.

В детстве Федя и Ваня Юрловы шалили ужасно. Один раз съели акварельные краски, и все обитатели дома несколько дней бегали смотреть на менявшее цвет содержимое их горшков. В другой раз вылили подсолнечное масло на паркет, рассыпали муку горками (все это было дефицитом), достали корыто, уселись в него и «путешествовали» по Ледовитому океану. Федя стал инженером, Ваня — врачом.

 

Мама и папа

 

Мама ушла из жизни очень рано, в 1966 году. Папа был старше ее на 10 лет и прожил еще столько же. Не знаю точно, как они познакомились, но, думаю, что произошло это в Крюково, на бабушкиной и дедушкиной даче, куда мхатовцы приезжали играть в теннис. Там был замечательный корт, о котором вспоминает в своей книге первая жена Булгакова Любочка. У меня сохранилась маленькая фотография самого Михаила Афанасьевича, подаренная маме, с надписью «Пистолету от черта!».

Мои родители разошлись, когда мне было 2 года. Я думаю, что мама всю жизнь любила папу. Первые годы совместной жизни он был очень нежен, дарил маме цветы и посвящал стихи. Вместе они ездили на гастроли пароходом с первой студией МХТ. Пароход причаливал к какому-нибудь городу и там играли спектакль, совмещая работу и отдых. Мать будущего ректора Щукинского училища Бориса Захавы заведовала на судне хозяйством и кормила артистов. Папа написал про нее:

Скажи мне, милая Захава,

Где ты цвела, где ты росла?

Почто на завтрак ты удаву,

Еще младенцем не пошла?.

Потом в семье что-то не заладилось. Думаю, что папа влюбился в Софью Гаррель, а мама этого терпеть не стала, и они расстались. Но приложила все усилия, чтобы я любила и уважала отца. Ни одного плохого слова о нем от нее я никогда не слышала. Никаких алиментов с отца не взыскивали, он помогал добровольно и с готовностью — приезжал либо сам, либо присылал шофера. Я была уже студенткой, а папа продолжал меня поддерживать. Навещал нас и на дачах, снимавшихся летом. Мы подшучивали над бабушкой, для нее приезд папы становился именинами сердца, и она готовила для него какие-то особенные биточки.

Маму всю жизнь любил Александр Игоревич Бизюков, актер Театра имени Вахтангова. Он всегда был рядом. Когда мы жили в эвакуации, помогал всеми силами. Ехали как-то в дачном вагоне в Омск, стояли жуткие холода. А Бизюков был уже в Омске и подготовил для нас квартиру. В вагоне у нас было две скамеечки. Я заболела желтухой, двусторонним воспалением легких, к чему добавилось и воспаление среднего уха. Бабушка всю ночь простояла возле меня, ноги отекли — пришлось разрезать ей валенки. Бизюков вынес меня из вагона и на руках пошел домой. Я звала его Саней, он меня — Шишуней-Мартышуней. Волосы мои из-за болезни свалялись в огромный колтун, но мама пожалела меня стричь и по миллиметрам расчесывала длинную косу. С одной стороны, «пробивалась» тоненькая косичка, с другой оставался здоровенный колтун. Уже будучи студенткой, я сказала маме, что хватит мучить Санечку. Они поженились и переехали на улицу Вахтангова.

Саня умер в институте Блохина, на моих руках. Он был очень хороший человек и заботился обо мне и маме. Жили в двух шагах от театра, где работала мама. Она ухитрялась обязательно опаздывать, выскакивала в последнюю минуту, а Саня всегда предупреждал, что пора выходить, что надо взять зонтик. В общем, старался снять с нее обычные заботы. В Саниной жизни тоже были смешные моменты. Он никогда не играл больших ролей, и, выйдя как-то в эпизоде спектакля о революции, должен был сказать фразу: «Вот она, наша дорогая трехдюймовая!», а затем похлопать по лафету пушки. А он, похлопав, произнес: «Вот она, наша дорогая трехдерьмовая». Наверняка, в антракте актеры шутили в гримерке, и шуточки засели у него в мозгу. Он и «отличился» наподобие мхатовского актера, игравшего Яшу в «Вишневом саде», и сказавшего вместо: «Епиходов кий сломал» другое слово, совсем неприличное.

Все мои любимые, Саня, бабушка и мама ушли в течение трех лет. Каждый год по потере.

А тогда в доме бывали замечательные люди. В том числе вахтанговцы во главе с Рубеном Николаевичем Симоновым, который приходил к нам с гитарой, и тогда звучала «венгерская цыганочка». Папа бывал у нас часто, а уж о праздниках и не говорю — приезжал обязательно. Он всегда вставал, когда входила женщина, даже если это были мои подружки студентки.

Мои гости всегда спрашивали:

— А папа с мамой будут?

С ними было очень интересно, оба владели даром замечательных рассказчиков. Папа знал кучу анекдотов, в чем соревновался даже с Юрием Никулиным. А мама была невероятно остроумной. Когда я работала в «Современнике», на улицу Вахтангова заглянул Олег Ефремов, — ему с родителями было чрезвычайно интересно. Однажды мама пришла на спектакль, поставленный Ефремовым, где он же играл главную роль. Спектакль назывался «Винченце де Преторе». Героиню играла Лиля Толмачева. На сцене — огромная лестница, на ней сидят персонажи, и в самый разгар любовной сцены, когда Лиля потянулась к Ефремову, раздался неприличный звук. Ефремов, придя к нам в гости, спросил маму, понравился ли ей спектакль.

Мама:

— Очень понравился, все замечательно. Только почему у вас на сцене артистки пердят?

За язычок маму побаивались, но друзей у нее было много. Когда к нам приходила Дина Андреева, вахтанговская актриса, я садилась в уголок на малюсенькой кухне, а мама с ней вспоминали молодость за четвертинкой водки. В итоге к Дининому уходу у меня от смеха болели мышцы живота. О ней можно рассказывать долго, но я приведу только один пример. У Дины был любовник. Она не знала, как его угостить, поскольку совершенно не разбиралась в хозяйственных делах. Мама тоже в хозяйстве была не сильна, но что-то простое приготовить умела и посоветовала Дине отварить курицу. И вот наступил момент, когда Дина прибежала к маме.

Мама: — Ну как?

Дина: — Ужасно!

Мама: — Почему?

Дина: — Я курицу сварила, бульон налила, а курица не вылезает.

Мама: — Господи, но почему?

Дина: — У меня кастрюли нет, я сварила ее в чайнике. Через носик бульон налила, а курица разбухла, пришлось по частям вынимать.

Мама преподавала в училище имени Щукина. Но в год, когда я поступила на первый курс, ушла. Сказала, что не может остаться, поскольку будет необъективной. А папа всегда был ко мне требователен. Один раз я пришла на спектакль «Соло для часов с боем», отправилась за кулисы в антракте, чтобы попросить его поменьше затрачиваться. В его возрасте это опасно — ведь он обладает замечательной техникой. Как он взорвался, чуть ли ногами на меня не затопал:

— Как ты смеешь, молодая актриса, говорить мне такое!

Отцовский урок остался со мной на всю жизнь. Как он рассказывал о молодом МХАТе, как показывал Немировича-Данченко и многих других — уму непостижимо! Когда папа выпускал «Пиквикский клуб», на репетицию пришел Владимир Иванович Немирович-Данченко. Просидел все время с каменным лицом. Папа спросил:

— Вам не понравилось?

И получил ответ:

— Ну что вы, Виктор, я так хохотал!

А мама умела, не зная ни одного слова по-немецки, рассказать о немке-гиде, возившей театр по Германии. Произносила какие-то лающие звуки, похожие на немецкие слова и фразы. У нас была такая игра. Ей задавали тему, и она вела повествование в стиле Чехова, Толстого или других писателей. Чувство стиля у мамы было удивительное.

Папа знал немецкий в совершенстве, даже переводил Агату Кристи, в основном детективы об Эркюле Пуаро. Тогда о Пуаро никто не знал. Кристи писала по-английски, и папа просил всех, кто ездил за границу, привозить ему ее книги, переведенные на немецкий.

Когда он репетировал «Марию Стюарт», к нему подошла необъятных размеров актриса Фаина Шевченко и спросила: «Что ж ты не дал мне сыграть Марию? Ведь это моя роль». Папа ответил, что спектакль поставлен так, что в нем много лестниц, что в финале Мария спускается на казнь с верхотуры вниз и что ей, Шевченко, будет трудно. На что она ответила: «Ну, знаешь, Виктор, для меня ты бы мог и на ровном полу спектакль поставить!».

Папа родился в семье немцев, в Днепропетровске. Его настоящая фамилия Гезе, за что он поплатился в первый год войны. Он не любил об этом говорить, но я знаю, что спасли его мхатовские старики, вызволив из-под ареста.

У папы была одна на двоих гримерка с Качаловым. Когда как-то мы с бабушкой зашли туда, Качалов произвел на меня впечатление чего-то мягкого, теплого, как бархат. Санечка привез мне из Германии красивые ботиночки. И вдруг Качалов говорит: «Какие у тебя красивые баретки». Я на него смотрю, как на бога, а он мне — про ботинки.

Мы с бабушкой много ходили в театр. Вахтанговцы играли в ТЮЗе, поскольку в здание на Арбате попала бомба, и там шел ремонт. В ТЮЗе состоялась премьера «Мадмуазели Нитуш», где мама играла Настоятельницу пансиона, и играла блистательно. Роль примадонны Карины вела Гарен Жуковская, очень красивая женщина. Она состояла в браке с конструктором авиационных двигателей Микулиным. На премьеру муж прислал ей корзину белой сирени и стихи, вот они:

Кися, Кися, подкрепися,

Крепче ритм держи в ноге,

Флаг победы при тебе.

Микулин звал Гарен Кисявой, она его — Слоником.

И вот Жуковской дарят корзину сирени, а мы с бабушкой приносим маме букетик незабудок и кусок туалетного мыла. Понятно, что наше подношение по сравнению с микулинским выглядит более, чем скромно.

У мамы была замечательная фигура. Микулин входил без стука в ее гримерную и сразу уставлялся глазами, куда не следовало.

Мама: — Александр Александрович, выйдите!

Гарен: — Он на тебя не смотрит. Видишь, в окне две звездочки? Это я и моя дочка Бубеня. А вы с Олькой уродушки.

Однажды Бубеня пригласила меня на какой-то школьный вечер, и я осталась ночевать в доме Жуковской, поскольку жили мы далеко. Вернулись поздно, залезли в ванную, чтобы помыть оттоптанные на школьном паркете ноги. Слава Богу, не сняли трусики и лифчики. В окне под потолком тут же возник Микулин.

Бубеня: — Александр Александрович, прекратите!

Микулин: — Я хотел только сказать, что ужин готов.

Как будто для того, чтобы сообщить об ужине, нужно залезать под потолок. За столом возник спор, где меня уложить спать. Микулин настаивал на кабинете, но Гарен определила меня в свою комнату, под корзину с сиренью. Мама на Гарен никогда не обижалась. Она «собирала» все смешное, что было в отношениях Гарен и Микулина, и потом замечательно рассказывала об этом. Мне кажется, что Гарен придуривалась перед Микулиным, который не отличался большим умом, хотя и был конструктором.

Гарен рассказывает маме: «Звонит на дачку Слоник.

— Кисява, я приготовил тебе подарок.

— Что, милый, колечко с бриллиантом, браслет, сережки?

— Нет, Кисява.

И вдруг слышу «Муу — муу»! Он купил корову! Бегу по травушке-муравушке босыми ножками и вижу: стоит обкаканная корова и что-то жует. Пришлось в деревне бабу нанимать, проверять ее на «Вассермана». Не буду же я сама ее за титьки дергать!».

Пока театр ремонтировали, я общалась с Бубеней довольно часто, потом жизнь нас развела.

Папа мог прожить дольше, но со своей немецкой дисциплинированностью он постоянно принимал лекарство, которое его погубило. Сказано принимать, он и принимал, не догадываясь, что тем самым разрушает свои сосуды. Патологоанатом советовал подать в суд на кремлевского врача, прописавшего папе лекарство, но я не захотела: человека не вернешь. Папа дружил с Вишневским и обратился к нему за помощью, но было уже поздно. А ведь он играл спектакли и подымался на третий этаж, где занимался со студентами, без лифта.

Когда я делала руками что-нибудь мелкое и кропотливое, мама, шутя, приговаривала: «У, немчура проклятая!». Умение терпеть досталось мне от папы.

 

Алешина свадьба

 

Очень хорошо помню свадьбу моего дяди Алексея. Его жену звали Ирина, она была в родстве с Петром Вильямсом, замечательным художником, оформлявшим папин спектакль «Пиквикский клуб». На том самом черном рояле, под который меня задвигали, пока у мамы были гости, стоял белый унитаз, по тем временам — дефицитная вещь. А в нем — горшки с розовыми цикламенами неимоверной красоты. Бабушка сшила Ирочке прекрасное платье с замечательными кружевами. Молодожены долго жили на Новосущевской, а потом Алеша получил квартиру на Суворовском бульваре. К сожалению, после его смерти квартиру продали, разделив между Володей и Машей вырученные деньги. Об этом я очень жалею. Там было красиво, и все Алешины работы украшали стены дома.

У Ирочки была традиция собирать всех в первый день Пасхи. Конечно, абсолютно всех она собрать не могла, хотя стол раздвигался на две комнаты. После ее ухода из жизни Алеша все так же собирал нас на Пасху, а теперь это делает Маша. У меня есть несколько его работ, в том числе портрет папы. Особенно я люблю Новосущевскую пожарную каланчу, акварель, подаренную маме в 1946 году.

Алеша окончил Школу-студию МХАТ после того, как его выгнали из института за «импрессионизм». Долгие годы работал в театре и преподавал в школе на постановочном факультете. Даже когда он стал болеть и почти ослеп, за ним присылали машину, и он продолжал встречаться со студентами.

 

Удомля

 

Несколько раз я ездила с папой на рыбалку. На грузовик ставили лодку и продукты, следом ехали мы на легковом автомобиле. В первый раз остановились на полдороге, я тут же забежала в лесок и обомлела: журчит ручеек посреди цветущих незабудок, розовеет иван-чай и желтеют ирисы. Долго не могла уйти, пока, наконец, меня не хватились. Как Алёнушка сидела на камушке и наслаждалась волшебным пейзажем.

В плохую погоду в деревню проехать на машине было невозможно. Надо было добираться до Вышнего Волочка, откуда «кукушка», маленький паровозик, шла до города Удомли. Там меня встречал папа и вез на лодке с подвесным мотором до деревни Ванюнькино, где мы жили на поросшей гусиной травкой улице. Берег озера! Черные баньки, красота!

Бабка, сдававшая комнаты, была колдуньей. Лечила людей, брала не деньгами, а продуктами. Была горбатенькой — муж в молодости скинул ее с воза. До сих пор, когда я вспоминаю Удомлю, вижу бабку в синем кубовом сарафане и белом платочке. Она чистит рыбу на мостках, а рядом ютится черный кот. Мостки не строили, а просто валили дерево комлем в воду. Однажды я добиралась самостоятельно, папа повез меня по озеру в лодке. Путешествие в сильную непогоду обернулось простудой. Бабка затопила баню по-черному, что-то надо мной пошептала и налила мне столовую ложку водки с травами. Наутро я проснулась здоровой. Электричества в деревне, конечно, не было, и вечерами, при свете керосиновой лампы, мы играли в карты — в кункен. Туалета, в обыкновенном понимании, тоже не было. В крытом дворе для скотины его заменяли две доски с дыркой посередине. Бабка, выделяя букву «Ч» («кручочэк»), говорила: «Во двор пойдешь, кашляни, предупреди хозяина. Он не любит, когда его зря беспокоят».

В нескольких километрах от деревни находилось бывшее имение Белыницкого-Бирули. Когда я приезжала в Ванюнькино, еще был жив егерь, чей племянник Ванька рассказывал: «Пошли раз на охоту. Слышу дядя Федя выстрел сделал и — тишина! Подбегаю, он по земле шарит и говорит «Вань, я нос потерял»». У него было старое ружьё с курком, прикрученным проволокой. Вот этой проволокой кончик носа ему и отшибло. Но он его нашел и к носу приставил, и все зажило удивительным образом. Егерь учил папу коптить щуку. Рыбы водилось очень много, и в Москву мы привозили бабушке целую коробку сушеной. Даже не чистили рыбу: либо запекали, либо варили уху. На озере располагалось множество островков, поросших шиповником и хмелем, а в заводях цвели белые кувшинки. У меня сохранилась фотография в венке из лилий.

Когда уезжали, то оставляли продуктовые запасы бабке, и она говорила: «В прошлом годе Вихтор Яковлич размишели оставил, на весь год хватило. И Ваньке кручочки оставил».

Папа дружил со многими художниками и сам занимался на досуге живописью. Кукрыниксы его занятие поощряли. Я храню его эскиз баржи, где хорошо написана вода. Папа подарил мне маленький этюдник, с палитрой и красками. Знал, что я люблю рисовать и хотел, чтобы я стала художником по костюмам. Но человек устроен так, что делает все по-своему, хотя и не всегда правильно. И папа, и мама противились моему поступлению на актерский факультет: слишком хорошо знали актерскую жизнь и ее трудности. Но я не жалею о том, что стала актрисой.

 

Эвакуация

 

Я уже говорила, что в эвакуацию нас приютил Омск. Первые бомбежки застали нас на даче, и мы убегали в лес. Там, на даче, мама и бабушка зарыли люстру мейсенского фарфора. С этой люстрой связано дедово приключение. В 1918 году он шел по Петрограду, навстречу мужик с большим мешком: «Барин, купи цацку». Дед отвечает, что у него ничего нет, только паек — хвост селедки и полбуханки черного хлеба. Мужик забрал паек и взамен отдал ему люстру. Дед спросил, откуда у него такая красота, на что мужик ответил, что «надысь грабили дворец». Теперь эта люстра висит у меня в спальне.

Мы добрались до Москвы, откуда Театр Вахтангова отправили в эвакуацию. В Омске я пошла в школу. Удивилась, впервые услышав от учительницы: «Если ты болен и на твое ... села муха, то она заразит другого». Но это еще можно было пережить. Хуже, когда я стала неизвестно от чего дергаться (почесаться не догадывалась), и мама «копнула» мои волосы, где прятался целый рой насекомых. Вердикт оказался коротким: «Больше в школу ты не пойдешь!».

Нашли учительницу, маленькую старушку-еврейку. Она дает мне диктант:

— Оля, пиши: «Мы дали тигьёнку старый валёнок. Лидия Митрофановна, Вы с рынка, что, купили чесночок так дешево?! Оля, допишем потом.

Тем не менее я все же чему-то научилась и по возвращении в Москву пошла сразу в 3-й класс. Все, что было возможно, несли на рынок и обменивали на продукты. Однажды в театре выдали бутылку плодово-ягодного вина, и мама пошла ее продать или на что-нибудь обменять. Встретила на рынке инвалида, — тогда даже те, кто терял ноги под трамваем, надевали гимнастерки и говорили, что пострадали на войне.

— Тетка, почем вино?

— 100 рублей (это буханка хлеба).

Сказал, что берет, тут же опорожнил бутылку и вознамерился уходить. Но мама — за ним. Кончилось все милицией, маму обвинили в спекуляции. Выручил театр.

Самым вкусным было молоко, замороженное в мисках. Бабы продавали его прямо из мешков. Мне нравилось скрести замерзшие сливки, что строго пресекалось. Мама в своем кротовом троакаре бегала бегом, замерзала. Бежит по рынку и слышит: «Женщина, у тебя эта полудошка из мыша?». Все приценивались, чтобы обменять на что-нибудь этого «мыша», пользовавшегося повышенным вниманием.

В Омске я отморозила руки. До сих пор они у меня немеют и краснеют в холода. В 41-м мороз стоял под 40 градусов. Как-то бабушка принесла с рынка одно крымское яблочко. Я с ним долго играла, заворачивала, как куклу, пока оно стало сморщиваться. Тогда я стала его откусывать. По кусочку. И все равно жизнь была для меня прекрасной.

Мы с бабушкой обязательно ходили в театр на премьеры. Н.П. Охлопков выпустил «Сирано де Бержерака», где мама играла дуэнью Роксаны. По обе стороны сцены располагались лестницы, скрытые огромными куклами. Мама неслась по лестнице, зацепилась платьем и кувырком вылетела на середину сцены. Не выходя из образа, посмотрела в зрительный зал, сказала: «Вот как я упала!» и сорвала аплодисменты. Я храню эскиз Рындина к маминому костюму в этом спектакле.

 

Свистуха

 

До войны мы снимали дом в дачном поселке. А после — в деревне Свистуха, расположенной неподалеку. Добираться туда было непросто. От станции «Турист» до парома через канал, который построили заключенные, а потом долгим пешим путем до деревни. Каждый выходной мама привозила рюкзак, нагруженный продуктами. Место тогда было замечательное, но теперь все изменилось: вырубили рощу, понастроили коттеджей. Мои двоюродные Маша и Володя жили там очень долго. Только в 2010 году Маша построилась в Звенигороде, а Володя все в той же Свистухе купил домик. В Свистухе же мы познакомились с семьей Яковлевых — Агнессой Петровной, Василием Николаевичем и их сыном Володей. Володя родился в 1940-м году и всю жизнь считался инвалидом детства. Маленького роста, с большой головой, но мозги у него были в порядке. Он занимался иглоукалыванием.

Оторвать меня от Василия Николаевича оказалось невозможно. Он сидел на крыльце и рассказывал о своей юности. О том, как гостил у Горького на Капри, как Горький спас его, когда вместе с другом они подделали картину старого мастера (голодать никому не хотелось), а Горький выручил их из-под ареста.

Агнесса Петровна была женщиной потрясающей красоты. Я храню ее портреты, написанные Василием Николаевичем.

Папа всегда приезжал в Свистуху на «москвиче», куда втискивался с эрдельтерьером Дарлингом, в просторечии — Дарлюхой. Через Яхрому переправлялся на лодке с подвесным мотором.

 

Помимо Удомлинской бабки-колдуньи, в мою «коллекцию» вошла еще одна, и совсем другая. Деревня, где мы снимали дом, располагалась на высоком берегу Оки, как бы на откосе. Чтобы попасть в туалет, расположенный по откосу выше дома, надо было по тропинке взбираться наверх. Утром просыпаюсь от крика, кричит бабка внучке, я слышу свое имя: «Нюрка, зараза! Не видишь, что ли, поросенок на дорожке нагадил, убери! Олечка срать пойдуть, ножку подвернуть!».

Мама спросила у бабки, где ее старший внук, давно его не видно, она:

— А, Петька-то, он за Оку поехал, девок яп…ть.

Или еще.

— Видели развалины, там наверху? Таперича там ... воняет, а раньше баре жили, Перловы. Барыня утром спускалася к воде под зонтиком из кружев, фу ты ну ты! А мы с дедом уже рыбки наловили и ей подносим, а она нам рублик отдает.

Бабка спрашивала у мамы:

— Лена Митровна, в прошлом годе Лиди Митровна жила у Машки, а в этом годе они чегой-то разжопились?

Для меня и для мамы все это складывалось в актерский багаж. Мама потом замечательно показывала бабку.

Летом мы обязательно виделись с папой. Когда Витя, мой сын, вывалился из довольно высокого окна, папа написал стишок:

Нужно очень постараться,

Нужно очень захотеть,

Чтоб из дачного окошка,

Вверх тормашками лететь.

Василий Николаевич любил писать Яхрому и колхозные поля. Один пейзаж у меня сохранился, называется «Весна на Яхроме». Жаль, что многие его работы пришлось продать в трудную минуту жизни.

 

Муж Федя и друг Володя

 

Вообще-то по паспорту мой муж Федя — Теодор. Когда мы женихались, папа сказал: «Будешь Федором». С его легкой руки так и пошло. Федя решил меня познакомить с Эмилем Кио. Они родственники. Федин отец, родной брат Эмиля, одно время он работал в цирке двойником Кио. Я его мало знала, о нем хорошо написал Юрий Никулин в своей книге. Так вот, привел меня Федя к Кио. Тот позвал свою жену Женю и скомандовал мне:

— Подними юбку! Выше, выше!

Они переглянулись, и дядя Эмиль сказал:

— Годится!

Отчего-то, видимо, решил, что если ноги у меня прямые, то я ему в родственницы подхожу. Федя очень дружил с двоюродными братьями Эмилем и Игорем. Оба меня очень поддерживали, когда Федя долго болел. К сожалению, Игорь рано ушел из жизни. А Эмиль до сих пор звонит и помогает.

Мы с Федей долго работали в театре «Современник». Это было счастливое время, время «Голого короля», которого мы репетировали, в основном, по ночам. Все знают, что Ефремов любил выпить и бывал тогда непредсказуем. На одной из репетиций актрисы, игравшие фрейлин, взбунтовались. Костюмы были очень красивыми, но они считали, что в белых лосинах им неудобно. Олег в то время ухаживал за Аллой Покровской, и все решили, что только она сможет убедить Ефремова в том, что от лосин следует отказаться. Ее долго уговаривали с ним поговорить и вытолкнули на авансцену. Смущаясь и запинаясь, Алла начала:

— Олег Николаевич, нам в этих костюмах неудобно.

Ефремов, грозно:

— Это почему?

Алла долго мялась и наконец сказала:

— Раз в месяц бывают такие дни, когда белые лосины могут помешать.

Ефремов долго ничего не понимал, а когда понял, заорал:

— А с этим делом в нашем театре вообще пора кончать!

Я играла в «Голом короле» Гувернантку, у меня были замечательные партнеры: Миша Козаков, Володя Земляникин, Игорь Кваша, Нина Дорошина и, конечно, Женя Евстигнеев. Во время репетиций бегала в зал, чтобы посмотреть, как Женя работает над ролью. В театре царила студийная атмосфера. Когда нам дали здание на площади Маяковского, все с энтузиазмом бросились приводить его в порядок. Опустили люстру в зрительном зале и мыли ее всей актерской командой, красили батареи отопления в разные цвета. Я давно не была в «Современнике». Последний раз видела «Три товарища».

В «Современнике» я подружилась с актрисой Галей Соколовой и позднее, уже в театре Станиславского, сыграла в двух ее пьесах — «Царевна-лягушка» и «Вставай, красавица, проснись». У Гали был замечательный текст, пропитанный юмором, спектакли, поставленные по ее пьесам, с удовольствием смотрели и дети, и взрослые. К сожалению, Галя рано умерла, и теперь в «Современнике» некому писать и режиссировать капустники.

Из «Современника» Федя ушел работать в Театр имени Наталии Сац, а потом — в Москонцерт, где трудился до конца жизни. У него было много друзей, в том числе Шура Авербах, чей дед оперировал мою маму — исправлял ей косоглазие. Дружили с Шурой и его женой Наташей, с Игорем и его женой Викой. Сестра Вики Лена (они — двойняшки), замужем за Левой Ашрафяном, который в свое время поставил диагноз Феде и предложил не мучить его процедурами, они все равно не дали бы никакого результата — было уже поздно. Потом Лева помогал и мне, с тем же диагнозом, я лечилась в его институте.

Федя уходил долго и мучительно. Надо было постоянно бегать за наркотиками, чтобы снять боль. Выписывала рецепты, обходила аптеки, играла спектакли. Подменяла меня федина сестра Ира. Федя умер весной 1999 года, все мои друзья вспоминают его как доброго и остроумного человека.

Заболела Агнесса Петровна, предчувствуя скорый уход, попросила меня не оставлять Володю, который к тому времени был совершенно беспомощен. Когда Феди не стало, мы с Володей продали несколько картин и сделали ремонт в квартире Яковлевых, где он остался один. Жить на два дома оказалось тяжело, и я переехала к нему. Мой сын и внучка жили тогда в Израиле, помочь мне было некому, а вести дела Володи оказалось непросто, везде спрашивали: «А вы ему кто?».

Тогда, по инициативе Володи, мы расписались, благо ЗАГС размещался в нашем доме, на Кутузовском. Володя совсем ослеп и плохо ходил, толкая перед собой кресло на колесиках. Я ухаживала за ним, старалась, чтобы ему было комфортно. В юности у него были замечательные друзья Андрей Чуковский и Михаил Ардов (теперь он священник). 3 июля 2003 года на свой день рождения Володя хотел собрать гостей — Михаила Титовича и Тонечку Косаревых (Косарев работал в Кремлевке, лечил Брежнева). Накануне того дня, к какому мы готовились, возвращались мои Витя и Лена из Израиля, и Володя радовался этому, как ребенок. Умер ночью — от инфаркта. Я даже не могла встретить детей, их встречал Миша (двоюродный брат Вити) и Белла, наша родственница. Сейчас мы живем с Витей в володиной квартире на Кутузовском проспекте. У Лены — своя, неподалеку, на Студенческой улице. Все рядом.

 

Вместо эпилога

 

Я проработала в театре Станиславского 53 года. 15 лет из них — «играющим тренером»: заведывание труппой совмещала с выступлениями на сцене. Недавно Театр поменял имя и стал называться «Электротеатр Станиславский». Инициирует перемены, а театру надо постоянно меняться, Борис Юрьевич Юхананов, интересный человек и режиссер. Он перестроил помещение, избавившись от всех арендаторов, годами населявших наше здание. У него сильная команда единомышленников: балетмейстер Андрей Кузнецов-Вечеслов, ассистент художественного руководителя Саша Белоусов — убедительный и самостоятельный, художник Настя Нефёдова. На мой взгляд, она сделала прекрасные костюмы к спектаклю «Синяя птица», который идет три вечера кряду. В «Синей птице» у меня новая роль.

Я счастливый человек, у меня есть друзья. В Театре — это, конечно, Таня Назарова. Ее сын Костя Карасик тоже стал актером. Федя был уже болен, когда Таня попросила его узнать о наборе студентов на целевой курс — для Театра имени Рубена Симонова, чтобы Костя там показался. Федя надел пальто, шляпу и, сказав: «Бегу», отправился на Арбат — выяснять, что и как. Таня до сих пор вспоминает, как он, несмотря на то, что уже плохо ходил, «побежал» заботиться о ней и Косте.

Приятелей было много, настоящих друзей мало.

Ольга Бган всегда живет в моем сердце. Она была очень ранимым, принципиальным человеком, страдающим от недостатка ролей. Умерла трагически рано — в новогоднюю ночь. В последнее свои годы работала в театре у Кати Еланской. Вместе с Катей мы ее и хоронили.

С детства я дружила с Натальей Ивановной Соколовой. Часто жили у нее на даче. Муж Наташи, Борис Николаевич Соколов, дружил с Федей. Однажды мы с Наташей топили баню. Пришел сосед, хотел попариться. Увидев, что мы спилили засохшие яблони, удивился, сказав, что это под силу только здоровым мужикам. Тогда я взяла в бане кочергу и согнула ее, а Наташа разогнула. Железо было непрочным? Многое сохраняет память.

Бывала я и на даче у Шуры Ширвиндта, в том же поселке, где жили Наташа и Борис. С Шурой мы учились на одном курсе, среди наших однокашников — Нина Дорошина, Лева Борисов, Инна Ульянова.

Недавно ушла из жизни моя самая любимая подруга — Марина Юльевна Хмельницкая, дочь актеров Камерного театра. Но меня не забывают ее дочь Саша и муж Саши Сережа. Вся моя жизнь связана с двумя замечательными подругами — Маришей и Наташей.

Спасибо Богу за все.

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!