Доктор Белоголовый и его пациенты

Доктор Белоголовый и его пациенты

Доктор медицины Николай Андреевич Белоголовый принадлежал к числу тех редких людей, которые, не гоняясь за шумливой славой и блеском имени, приносили такую огромную пользу культуре своего отечества, какая иногда не выпадает даже на долю иной знаменитости.

Виктор Крылов, драматург

Вот человек, про которого самые злые и длинные языки не могли бы сказать ничего дурного.

Григорий Джаншиев

 

120 лет минуло с той поры, когда совсем незамеченно, ничем неотличимо в потоке сотен других вышла книга, прочитав которую, потребовалось сразу же переиздавать еще и еще: трижды в Москве в 1897 и 1898 годах и в четвертый раз в Петербурге в 1901-м. Это были «Воспоминания» тогда только что скончавшегося нашего выдающегося клинициста Николая Андреевича Белоголового (1834—1895). Его мемуары сперва восприняли как полускандальную сенсацию, потому что они позволили заглянуть читателям в самую интимную сферу жизни многих его пациентов. А это были деятели, которых знала (и ныне знает) вся Россия. Казалось бы, человек далекий от тех государственных и общественных инстанций, где планировались и вершились события, которым суждено было стать историческими, врач тем не менее оказался в круге общения выдающихся представителей российской политической и интеллектуальной элиты XIX века.

Детство и юность мемуариста прошли в Иркутске в общении с декабристами и их семьями: Бестужевыми, Волконскими, Трубецкими, Муравьевыми, А.В. и И.В. Поджио, А.И. и П.И. Борисовыми, А.П. Юшневским. Став врачом, он не только в России, но и в Швейцарии, Германии, Франции, Великобритании (полжизни Белоголовый провел в Европе) лечил, дружил, общался и переписывался с писателями А.И. Герценом, Н.А. Некрасовым, И.С. Тургеневым, М.Е. Салтыковым-Щедриным, П.В. Анненковым, С.Я. Надсоном, П.Л. Лавровым, Л.Н. Толстым, сокурсником по университетскому медфаку и другом С.П. Боткиным, министром М.Т. Лорис-Меликовым, с которыми мы теперь словно заново знакомимся, на сей раз как с персонажами его воспоминаний.

 

В КРУГУ «МУЧЕНИКОВ ИСТОРИИ»

 

Так случилось, что еще в свои младенческие лета Белоголовый стал воспитанником тех, кто всего-то десятью годами ранее его появления на свет пытался изменить государственный строй России. Это были участники декабрьского восстания 1825 года, сосланные в Сибирь. К тому времени, когда появились в печати мемуарные очерки врача, никого из отважных «мучеников истории» уже не было в живых, а документальная литература об их жертвенном подвиге, прорываясь сквозь цензурные препоны, еще только начиналась. Вот почему повествования Белоголового о встречах с декабристами и его многолетняя переписка с ними сразу вызвали огромный интерес, читались современниками увлеченно, потому что пред ними словно впервые открылась, казалось бы, навсегда вычеркнутая из памяти одна из значимых страниц русской жизни.

Ныне без цитат и ссылок на книгу Белоголового не обходится ни одно исследование по истории декабризма. В его воспоминаниях содержатся живые, мало кому известные эпизоды из самого унизительного периода биографий титулованных и высокообразованных ссыльнопоселенцев Иркутска, когда они, сбросив вериги каторжников, обустраивались в новых ролях. Крестьянским трудом, рассказывает мемуарист, неожиданно увлекся и опростился высокородный князь, генерал-майор, герой Отечественной войны 1812 года Сергей Григорьевич Волконский. Широкую известность в Иркутске и окрестных деревнях обрел талантом врачевания (хотя и не имевший медицинского образования) неунывающий весельчак полковник Артамон Захарович Муравьев. Суетливого, мягкосердечного добряка Владимира Александровича Бечасного и его семью кормила маленькая маслобойня, купленная им на деньги отца. Добросовестным чиновничеством, аккуратным сочинительством служебных бумаг в канцеляриях зарабатывали на жизнь Аполлон Васильевич Веденяпин, Петр Александрович Муханов и другие декабристы. Многие из них в ссылке занялись учительством в семьях сибиряков.

Учениками (отметим: очень прилежными) недавних властителей дум России стали и сыновья зажиточного сибирского купца Андрея Васильевича Белоголового. Азы русской грамоты, французский язык, а в досуги еще и игру на фортепьяно преподавал Андрею, Николаю и Аполлону Белоголовым добрейший Алексей Петрович Юшневский, в прошлом генерал-интендант Южной армии, а в изгнании один из лучших воспитателей иркутской молодежи. Почти полвека спустя Николай Андреевич напишет: «Если я не в силах показать теперь точно и в деталях педагогические приемы Юшневского и тайну его влияния на наши детские умы и души, то уж одно то глубокое благоговение, какое сохранилось во мне к его памяти, доказывает, что Юшневский, не будучи педагогом по профессии, был воспитатель далеко не заурядный. Впоследствии я слышал от декабристов, что он и в их кругу выделялся, наряду с Николаем Бестужевым, Никитой Муравьевым и Луниным, своим необыкновенно светлым умом и образованностью и пользовался общим уважением за благородство характера и непоколебимость убеждений».

В 1844 году внезапно скончавшегося Юшневского сменил Александр Викторович Поджио, ставший для Белоголового вторым отцом, а затем и другом на многие годы. Уроки математики и естественные науки успешно вели П.А. Муханов вместе с бывшими подпоручиками Андреем и Петром Ивановичами Борисовыми, которые здесь за годы каторги и ссылки стали образованными, энциклопедически начитанными ботаниками, энтомологами и орнитологами. Братья установили связь с петербургским Ботаническим садом и Московским обществом испытателей природы, куда высылали свои гербарии и коллекции насекомых. П.И. Борисов в неволе написал монографию «О муравьях» и другие сочинения, которые иллюстрировал своими же рисунками.

Братья Белоголовые вскоре подтвердили, насколько искусны были их наставники: учеников декабристов охотно приняли в Москве в знаменитый, из числа лучших в России, пансион Эннеса. И здесь в мемуарах появляется новое действующее лицо — Сергей Петрович Боткин, с которым двенадцатилетний Николай Андреевич попал в один класс. В 1855 году они опять же вместе окончили медицинский факультет Московского университета. В книге обстоятельно рассказывается, как во всей дальнейшей жизни судьба то соединяла, то разводила однокашников, но духовная связь, возникшая в их юношестве, никогда не прерывалась, она переросла в крепкое, ничем не омрачаемое дружество.

На врачебном поприще обоих москвичей ждало славное будущее. Боткин стал великим терапевтом, основоположником физиологического направления в русской медицине. Славу авторитетнейшего клинициста России, проницательного диагноста обрел Белоголовый, лишь по присущей ему скромности уступая пальму первенства в профессии своему даровитому другу. Терапевтическое мастерство Николаю Андреевичу, как и Боткину, посчастливилось совершенствовать в университетах Берлина, Парижа, Вены. И вот итог: популярность врача Белоголового была так велика, что именно к нему на прием пытались попасть самые именитые и власть предержащие, когда их одолевали недуги. И даже сам Боткин то и дело подсылал к нему своих пациентов: для уточнения диагноза, для устранения своих сомнений в трудных случаях. «Необыкновенная мягкость в обращении, — вспоминает Г.А. Джаншиев, один из пациентов и молодых друзей Николая Андреевича, — редкое бескорыстие, простота и задушевность, чуждая всяких шарлатанских ухищрений влекли к нему больных из самых разнообразных слоев общества и народа. Богатый и бедный, знатный и простолюдин шли к нему с любовью и доверием».

Белоголовому выпало на долю быть в последний час у постели умиравшего в Ментоне С.П. Боткина. Похоронив друга, он в том же 1890 году пишет о нем большой биографический очерк, который сразу был издан в знаменитой книжной серии Ф.Ф. Павленкова «Жизнь замечательных людей». Так случилось, что Николай Андреевич умирать приехал в свою любимую Москву, выпестовавшую его талант. И похоронили врача возле семейных могил Боткиных — в московском Покровском монастыре.

Декабристский раздел своих записок Белоголовый подытожил самоукорением (заметим сразу: несправедливым!) — он назвал их малозначащими: «весьма скудные фактическим материалом и потому не претендующие на серьезное значение». Да нет и нет! И мы тут же соглашаемся с его следующим уточнением: «И в этом виде они могут пригодиться со временем, когда наступит возможность свободно разрабатывать эту страницу русской истории. Писал я эти воспоминания, будучи сам 60-летним и больным стариком, стоя одною ногою в гробу и желая перед смертью очистить совесть, воздавая должное этим людям за то, чем считал им себя обязанным и за что внутренне благодарил их всю жизнь. Они сделали меня человеком, своим влиянием разбудили во мне живую душу и приобщили ее к тем благам цивилизации, которые окрасили всю мою последующую жизнь».

Историки и сегодня придают огромное значение живым, непосредственным свидетельствам Белоголового. В числе таких, например, — его рассказы о встречах декабриста А.В. Поджио с Герценом, их сближениях и расхождениях во взглядах на будущее России. На чьей стороне мемуарист? Он, выученик «ратников свободы», считал себя таким же, как и они, «умеренным прогрессистом». Поджио уже после встреч с Герценом и после его кончины в письме к М.С. Волконскому от 10 октября 1870 года назвал герценовский социализм «красным страшилищем». Старый декабрист, как и большинство его сподвижников, признавал необходимость конституционных реформ, но категорично отвергал нетерпеливый радикализм молодых оппозиционеров. Он убежденно возмущался тем, что «оппозиция продолжала горячо травить все преобразовательные начинания» Александра II и его соратников, только что отменивших рабство в России. В отличие от «стариков»-декабристов, вспоминает Белоголовый как свидетель горячих споров Поджио с Герценом, последний «в силу своих радикальных убеждений… крепко стоял на том, что если и возможны дальнейшие дарованные реформы, то их никогда нельзя считать прочными; а потому настаивал на необходимости вести наступательное движение и раздувать недовольство в обществе». К чему это привело, вскоре убедились и те, и другие: Россия второй половины XIX века оказалась ввергнутой в кровавые оргии террористов, возомнивших себя преобразователями общества.

Врач Белоголовый стал авторитетом и знаменитостью в еще одной важной сфере деятельности: в писательстве. Доктор в течение всей жизни печатал остродискуссионные публицистические статьи и брошюры, а также стихи, мемуарные очерки. В Лондоне он печатался в герценовском «Колоколе», в Женеве особенно активно сотрудничал с эмигрантской газетой «Общее дело» (1877—1890), он финансировал ее издание и даже принял на себя обязанности негласного редактора. Многочисленные публикации сделали врача и публициста своим в литературном мире, они внесли его имя в литературные энциклопедии, в том числе современные. А вершиной в его творчестве, конечно же, стала четырежды изданная книга «Воспоминания и другие статьи».

Мемуары Белоголового, по единодушному мнению ученых, ныне вошли в число основных биографических источников для изучения трудов и дней многих деятелей эпохи реформ Александра II и пореформенного времени. Книга стала источником ценных сведений, которые больше нигде не встретишь.

В качестве типичного примера обратимся к очерку «Поездка на Урал в 1866 году». В нем исследователи найдут информативные подробности о совместной уральской экспедиции двух знаменитых русских академиков — минералога Николая Ивановича Кокшарова и химика Николая Николаевича Зинина. Но не только это в очерке привлекает прежде всего. Помимо деталей научного характера (мы их достаточно найдем и в других книгах) мемуарист нам предлагает более ценное: по-писательски живописные портреты участников этой поездки, подкрепленные эпизодами из их жизни.

Вот каким мы видим, к примеру, Зинина: «Живой как ртуть, нервный, как самая нервная женщина, рьяный до споров, в которых громит противника блестящей речью и громадным знанием — это, повторяю, был брильянт в нашей свите». А вот его оппонент: «Академик Кокшаров — минералог par excellence (истинный. — Ред.) и совершеннейшая противоположность Зинину: толстейшее, разжиревшее и добродушнейшее создание ничем не возмутимой кротости, падкий до хорошего обеда и хорошенького личика, страстно любящий свой предмет (камешки, как выражался Зинин) и полный невежда относительно всего, что вне его специальности… Как трудно от Зинина услышать о ком-нибудь хороший отзыв, так, наоборот, можно держать пари, что Кокшаров никогда в жизнь свою ни о ком не отозвался дурно».

С такими же любопытными деталями, подробностями, случаями из жизни, интересными и нужными для полноты характеристик, встречаемся мы во всех без исключения очерках книги.

 

«ДИКТАТОР СЕРДЦА» ЛОРИС-МЕЛИКОВ

 

У Белоголового одна из центральных — глава о графе Михаиле Тариеловиче Лорис-Меликове. В апреле 1878 года генерал от кавалерии после завершившейся Русско-турецкой войны вернулся в Петербург с расстроенным здоровьем. И ему посоветовали не медлить с обращением к врачам. Первым из них генералу назвали Белоголового, который тотчас отозвался на просьбу осмотреть героя сражений. «Свидание это, — вспоминает Николай Андреевич, — имело чисто деловой характер, и разговор наш ни разу не выходил за черту своей медицинской цели, но помню, что и тогда граф очень приятно поразил меня своим искрящимся умом и безыскусственной простотою обращения. Я осмотрел его, нашел несколько затронутые стародавним, но, по-видимому, остановившимся процессом легкие, хронический катар дыхательных ветвей <…> а затем, признав в общем итоге состояние здоровья довольно удовлетворительным, распрощался — и на этом знакомство наше остановилось».

Следующая встреча врача с сановным пациентом произошла уже не в России. В 1881 году министра внутренних дел отправили в отставку. Оказавшись не у дел, генерал «с расшатанными силами, — пишет Белоголовый, — мыкался по лицу западной Европы, ища восстановления их» то в Висбадене, то в Ницце. «Принял он меня очень приветливо, как старого знакомого, и с этого же свидания между нами установились сразу самые искренние и дружеские отношения, чему, вероятно, немало способствовало некоторое сходство в нашем подневольном скитании вдали от родины, хотя я и чувствую очевидное преувеличение, приравнивая мою скромную деятельность и незаметное существование к такому видному кораблю, каким был граф Лорис».

Однако далее в очерке читаем: «Не только в судьбе графа, но и в моей случилась капитальная перемена, для объяснения которой я должен, несмотря на нежелание занимать своей особой, сказать несколько слов о самом себе. Занимаясь не в меру, т. е. не по своим силам, практикою в Петербурге, я, к концу 25-тилетия своей медицинской деятельности, вдруг, что называется, надорвался. <…> Когда для меня стало ясно, как дважды два, что долее я практиковать не могу, я решился на радикальную меру и весной 1881 года выехал на бессрочное время в заграницу».

Очерк о Лорисе несколько отличен от других: это не только медицинские и житейские эпизоды воспоминаний врача, он еще и исследовательский. В нем содержатся малоизвестные и тем весьма ценные биографические сведения, узнанные автором во время многолетних встреч и бесед с авторитетнейшим сановником России второй половины XIX века, а также дается весьма точная, объективная характеристика его взглядов и всей его выдающейся государственной деятельности (правда, таковой ее признавали далеко не все мемуаристы и историки).

Начнем с того, что Белоголовый первым подверг сомнению дату рождения Лорис-Меликова. В энциклопедических и других изданиях его времени (их и в наши дни продолжают цитировать, повторяя ошибки) приводились разноречивые сведения: назывались и 1825 год, и 1 января 1826, в то время как родился будущий министр-реформатор 19 октября 1824 года (см.: Шилов Д.Н. Государственные деятели Российской империи. 1802—1917. Библиографический справочник. СПб., 2001. С. 383; со ссылкой на книгу Белоголового).

Рассказывая о политических убеждениях Лорис-Меликова, Белоголовый отмечает: «Это был умеренный постепеновец, который не мечтал ни о каких коренных переворотах в государственном строе и признавал их положительно пагубными в неподготовленных обществах, но, непоколебимо веруя в прогресс человечества и в необходимость для России примкнуть к его благам, крепко стоял на том, что правительству необходимо самому поощрять постепенное развитие общества и руководить им в этом направлении».

Прервем здесь цитату, чтобы выделить в ней главное: министр, наделенный царем неслыханными, почти ничем не ограниченными полномочиями для наведения государственного порядка и охраны общественного спокойствия, был «умеренный постепеновец». То есть — как и его собеседник Белоголовый. Пойдем дальше: как и большинство декабристов! В конце концов, как и сам император Александр II, всецело поддержавший «конституцию Лорис-Меликова», но не успевший ее утвердить: он погиб от рук террористов в канун дня, намеченного для обсуждения новой реформы.

Белоголовый свой очерк сопроводил очень важным для историков приложением, которое заканчивается скорбным свидетельством о последнем дне жизни Александра II, дне, в котором соединились два судьбоносных события: «1 марта, в 12 ½ часов дня, Государь одобрил составленный в этом смысле проект правительственного сообщения (о лорисовской программе изменений в государственном устройстве. — Т.П.), повелев, чтобы до напечатания его в “Правительственном вестнике” проект был выслушан в заседании Совета Министров, созванном на 4 марта. В 3 часа 35 минут пополудни не стало Императора Александра II». Так первомартовским злодеянием террористов-народовольцев, бомбой расправившихся с одним из лучших русских венценосцев, были прерваны едва начавшиеся демократические преобразования в России. Новый царь программу Лорис-Меликова рассматривать не стал, а тотчас ее отверг, самого же министра с его «диктатурой сердца» до конца дней отправил в отставку.

В этом решении немалую роль сыграли сторонники традиционной государственности, убоявшиеся (и не напрасно!) стремительно нараставшего в стране экстремизма и терроризма. К ним примкнула консервативно настроенная печать во главе с М.Н. Катковым, которая нашла реформаторские идеалы Лорис-Меликова «чуть не революционными и, окрестив их названием лжелиберальных, осыпала графа глумлением, стараясь выставить его чуть не врагом отечества». «Нельзя не добавить, — пишет Белоголовый далее, — что ко всем этим преследованиям и клеветам сам он отнесся очень благодушно и незлобиво и однажды выразился по этому поводу так: “Далась же им эта диктатура сердца! И неужели Катков серьезно думает меня уязвить такой лестной кличкой, которою, на самом деле, я могу лишь гордиться и особенно в такое жесткое и злобствующее время, как наше? Да ведь я бы почел для себя самой величайшей почестью и наградой, если бы на моем могильном памятнике, вместо всяких эпитафий, поместили только эту одну кличку”».

Очерк о Лорис-Меликове раскрыл нам еще одно важное качество-свойство мемуаров Белоголового — их публицистичность, их погруженность в злобу дня. Книга писалась человеком, который относился к происходящим событиям не как летописец, «добро и зло приемля равнодушно», а как живой участник, вовлеченный в водоворот больших и малых дел вместе с жесткими спорами вокруг них. В подтверждение приведем характерный пример, хоть он из другого очерка. Рассказывая о годах учебы в Московском университете, автор не только вспомнил и описал своих профессоров (а среди них были знаменитости: клиницисты Ф.И. Иноземцев и И.В. Варвинский, физиолог И.Т. Глебов, фармаколог Н.Э. Лясковский, акушер В.И. Кох, историки С.М. Соловьев и П.Н. Кудрявцев, филолог Ф.И. Буслаев), но и счел нужным дать беспристрастно-критичную характеристику всему университетскому образованию николаевской эпохи.

«Тяжелое время застоя, — пишет мемуарист, — неприязнь правительства к рассадникам высшего образования и насильственное разобщение их с всемирной наукой — все эти условия, какими отличалась описываемая эпоха, не могли благоприятствовать надлежащему у нас росту и процветанию науки и порождали и в Московском университете много темных и печальных сторон, которые выражались несоответствием большинства профессоров своему высокому назначению, их невежественною отсталостью в преподавании своего предмета и неизбежною вследствие того узкостью их взглядов, придававших живой науке вид такой мертвой и законченной схоластики, что, казалось, все доступное человеческому уму уже достигнуто и завершено и что свежим силам дальше идти некуда и работать не над чем. Таким преподаванием подрывалось самое существенное назначение университета — вселять в молодых слушателей и развивать в них уважение и доверие к науке как главному прогрессирующему элементу жизни» («Из моих воспоминаний о Сергее Петровиче Боткине»). Эти сожалеющие упреки пришли к Белоголовому не сразу, а уже после того, как он почти десять лет прожил за границей, где вместе с Боткиным совершенствовался в профессии, погружаясь в совсем иной университетский мир.

Читая книгу Белоголового, невольно обращаешь внимание и на то, что ее главные персонажи, почти как в романах, тесно связаны судьбами: встречались не только как пациенты одного и того же доктора (ими они стали позже, ближе к старости), но еще до этого дружили и враждовали, спорили и мирились, переписывались. Так, в очерке о Лорис-Меликове обращает на себя внимание любопытный эпизод из юности будущего всесильного министра внутренних дел, записанный Белоголовым с его слов. Оказывается, Михаил Тариелович, еще только готовясь стать юнкером, брал уроки у нищенствовавшего литературного дебютанта Некрасова, а затем и поселился с ним и с еще одним юнкером (Нащокиным) на одной квартире, создав полубогемное товарищество.

Юных друзей жизнь вскоре развела навсегда. Лишь лет через тридцать ставший знаменитым поэт и не менее известный генерал-губернатор Тверской области Лорис обменялись хотя и деловыми, но по искреннему тону товарищескими письмами: не забыли друг друга. Читатели, конечно же, были благодарны мемуаристу за этот рассказ и с пониманием приняли его пояснения: «Я нарочно рассказал подробно все, что знал о сношениях Лориса с Некрасовым, потому что, с одной стороны, факт этот может послужить для биографов того и другого, а с другой — объяснить отчасти ту любовь к поэзии и к литературе, которую питал Лорис и которая так гуманизировала его, невзирая на суровую и боевую его обстановку на Кавказе».

Имя Лориса неожиданно возникает и в другом очерке — о Салтыкове-Щедрине. Великий сатирик и царедворец поселились в конце своих дней в Висбадене (тут не обошлось без врачебной рекомендации Белоголового) и постоянно навещали друг друга. К этому времени (1885) нашего мемуариста связывало с Салтыковым уже десятилетнее знакомство. Началось оно в декабре 1874 года «во время его тяжкой болезни в форме отношений пациента и врача… впоследствии приняло более интимный и приятельский характер и после выезда моего за границу в 1881 году поддерживалось постоянно оживленной перепиской». «Корреспондент он был изумительный по аккуратности, — вспоминает Белоголовый, — и я всегда удивлялся, как при обилии своих письменных работ он не только не тяготился часто писать письма, но и любил сам их получать».

Очерк мемуариста и большое добавление к нему «Из переписки с М.Е. Салтыковым» ныне вошли в круг необходимейших документов для тех, кто изучает жизнь и творчество великого сатирика. Белоголовый из деликатной скромности опустил лишь то, что Салтыков писал и о нем самом. Восполним этот пробел тремя цитатами. Весной 1888 года тяжело больной и оставленный всеми писатель признается своему другу-врачу: «Вы единственный, быть может, человек, который не охладел ко мне». В этом же году: «С вами, кроме болезней, и о многом другом можно было посоветоваться». И наконец совсем незадолго до кончины: «И письмо пишу через силу, опасаясь, чтоб не произошло перерыва в общении с человеком, которого я люблю более, нежели кого-либо из друзей».

Большинство знакомств и дружб Белоголового возникало не по его инициативе: будущие друзья приходили к нему вначале как пациенты, а уж потом они навсегда попадали под чары этого обаятельного и умного человека. «Вот человек, про которого самые злые и длинные языки не могли бы сказать ничего дурного!» — к этому восторженному восклицанию, которым Г.А. Джаншиев начинает свой мемуарный очерк (им открывается и книга), могли бы присоединиться все, кто так или иначе общался с Николаем Андреевичем Белоголовым.

К примеру, в такую же духовную близость переросли отношения врача с еще одним его пациентом — Некрасовым.

 

«НАДО ЛИ НАМ ЭТО ЗНАТЬ?»

 

Кто только не побывал у Некрасова в дни его расставания с жизнью! Особенно радовали поэта встречи с А.И. Плещеевым, М.Е. Салтыковым-Щедриным, Ф.М. Достоевским, Г.З. Елисеевым… А однажды пришел и Тургенев. Это было неожиданностью: они не общались с 1859 года, после того как Некрасов, подстрекаемый радикально настроенными редакторами Н.Г. Чернышевским и Н.А. Добролюбовым, недружелюбно вытеснил из своего «Современника» автора «Отцов и детей» вместе с Л.Н. Толстым и Д.В. Григоровичем — не сошлись в политических взглядах. И вот через 18 лет «парижанин» Иван Сергеевич, в очередной раз гостем приехавший в Петербург, застыл в молчании на пороге комнаты умирающего, не решаясь войти. Минуту, другую, третью, не проронив ни слова, смотрели они друг на друга. «Прости… Прощай…» — читалось в их взглядах так и не произнесенное. Тургенев об этой встрече тогда же напишет стихотворение в прозе «Последнее свидание», в котором читаем: «Мы были когда-то короткими, близкими друзьями… Но настал недобрый миг — и мы расстались, как враги». И последняя фраза стихотворения: «Смерть примирила нас».

О годе, в который Некрасов стоически боролся за жизнь, были написаны десятки статей. Но среди них очерк Белоголового совершенно необычен, уникален. Он был напечатан на третий день после кончины поэта в газете «Новое время». А через год читатели «Отечественных записок» познакомились с его новым, значительно расширенным вариантом. Необычность обеих публикаций заключалась, собственно, в том, что это были обстоятельные медицинские констатации. В них во всех клинических подробностях нашла отражение история долго длившейся болезни и мучительной смерти поэта, страдания которого врачи облегчали, как могли. «При мне постоянно доктор Белоголовый и профессор Богдановский, хирург, — писал Некрасов брату Федору незадолго до кончины, в марте 1877 года. — Боткин ездит тоже. И много их. Два вышеназванных (Белоголовый и Богдановский) превосходные люди. Я нашел в них друзей».

Публикации Белоголового (они действительно необычные, непривычные: такое читалось впервые) о последних днях Некрасова были встречены современниками вначале с недоумением и непониманием: «Надо ли нам это знать?» Особенно резко возразила против «неуместных врачебных подробностей», которыми переполнен очерк, сестра поэта Анна Алексеевна.

«Неуместные подробности» даже через сто лет, уже в наше время, тоже вызвали возражения (что странно): издательство «Художественная литература», публикуя текст Белоголового «Болезнь Николая Алексеевича Некрасова» (см. изд.: Н.А. Некрасов в воспоминаниях современников. М., 1971. С. 427—439), приняла сторону сестры поэта, подвергла очерк многочисленным изъятиям — из него были удалены почти все «подробности» медицинского характера. У доктора-мемуариста в книге, перемежаемые чисто врачебными сведениями о том, как протекала болезнь поэта в последние месяцы и дни его жизни, мы особенно внимательно и благодарно читаем свидетельства о неугасавшем в нем творческом горении:

«С состоянием духа Николая Алексеевича и сознанием полной безнадежности своего положения лучше всего знакомят те стихотворения, которые он написал в декабре (1876-го. — Ред.) для январской книжки “Отечественных записок” и которые явились потом под заглавием “Последние песни”. Так наступил 1877 год, начало которого не ознаменовалось ничем особенным, только усиленной частотой позывов и, вследствие этого, большей продолжительностью и интенсивностью болей, что заставило нас дойти постепенно до удвоенной порции опийных спринцеваний».

Белоголового еще при жизни назвали создателем новой ветви в журналистике — жанра медицинского очерка. Чтобы показать, какие они, эти полумедицинские, полумемуарные тексты, снова обратимся к его книге, к той ее части, которая осталась все-таки и публицистической, приносящей нам интересную информацию. Автор пишет:

«Значительное физическое облегчение страдания совпало с тем высоким подъемом духа, который произошел в Николае Алексеевиче за это время. Появившиеся в январской книжке “Отечественных записок” его “Последние песни”, говорившие о его страданиях, вероятности близкой смерти и проводившие, между прочим, мысль о том, что он умирает чуждым народу, вызвали огромное сочувствие к его страданиям и горячий протест против последней мысли как в журналистике, так и в публике. Все органы печати, наперерыв один перед другим, высказывали свои соболезнования к его страданиям и говорили об огромном значении его литературной деятельности; но к подобной печатной оценке своего таланта, как бы ни была она лестна для него, он все-таки более или менее привык; гораздо более поразил его своею неожиданностью взрыв общественного сочувствия к нему, выразившийся непосредственно: ежедневно стал получать он массу писем и телеграмм, то единичных, то коллективных из разных мест и часто глухих закоулков России, из которых он мог заключить, как высоко ценит его родина и какими огромными симпатиями повсеместно пользуется в ней его талант. При всей скрытности своего характера и необыкновенном уменье владеть собой, он не мог не выражать ясно, как все эти манифестации его трогали и возвышали в собственных глазах».

Некрасов, до этого молчаливый, словно весь ушедший в себя, сосредоточившись на своих недугах, стал все более раскрываться, «сделался гораздо разговорчивее, охотно стал вспоминать и рассказывать различные эпизоды своей жизни». Он то сам брался за перо, то просил записывать брата Константина Алексеевича или сестру Анну Алексеевну, «иногда даже ночью будил их и заставлял писать под свою диктовку». А еще — отредактировал и сдал в производство свой сборник стихов, дописал прерванную болезнью поэму «Мать». И все это — в 1877 году, последнем в его жизни. В мартовской книжке «Отечественных записок» вышло его стихотворение «Баюшки-баю», в котором, пишет Белоголовый, «публика, как из бюллетеня, могла усмотреть, что здоровье поэта всё плохо и что опасность близкой смерти его не устранена. Оно так и было на самом деле. Значительное облегчение, доставленное первыми большими промывками и продолжавшееся около месяца, постепенно стало исчезать, тем более, что мучительная процедура их делалась все тяжелее для Николая Алексеевича, и он стал чувствовать к ним большое отвращение; всякий раз требовались с нашей стороны большие усилия, чтобы уговорить на производство их».

С 13 декабря 1877 года доктор, предвидя уже роковой для больного час, продолжил свой мемуарно-медицинский очерк поденными записями врачебных наблюдений: он понимал, что они очень важны для тех, кто будет изучать жизнь и творчество великого поэта. Так и случилось: все они в ученых трудах многократно цитировались. Приведем из них ту медицинскую запись, которая стала последней:

«27 декабря. Вся ночь прошла так, как я его оставил, но на утро я нашел пульс около 100 и менее полным, ритм дыханий правильный, с числом 36 в минуту. Выражение лица покойно, ни один мускул на нем не шевелился, глаза полуоткрыты и устремлены на одну точку; все тело лежало совершенно неподвижно на спине и, подошедши к кровати, можно было подумать, что жизнь покинула тело, если бы не движения грудной клетки да левая рука находилась в беспрерывном движении; он то подносил ее к голове, то клал на грудь. Я заезжал еще во 2 и 5 часу — перемены не было; но в 8 часов вечера я нашел, что дыхание сделалось шумнее и реже, пульс стал исчезать, конечности несколько холоднее, а около 8 ½ часов начались последние минуты: дыхание становилось все реже и реже, рот то открывался, то закрывался, явилось 2 раза судорожное сокращение челюстей, затем небольшой короткий хрип — и все было кончено».

Конечно, тем, кто сочувственно относился к семье поэта, было тяжело читать и этот скорбный дневник, и весь очерк с описаниями тех усердных действ, которыми Белоголовый вместе с другими врачами изо дня в день продлевал жизнь Некрасова, пока все возможности ими не были исчерпаны. Можно понять и то, какую боль, какие страдания принесла его семье с такой скрупулезной точностью записанная врачом, а затем еще и растиражированная публикацией история болезни поэта. Тогда же, в 1877-м, друг поэта и его соредактор по журналу Г.З. Елисеев написал Анне Алексеевне Некрасовой, так и оставшейся очень недовольной, возмущенной публикацией: «Я положительно недоумеваю, каким образом и почему смогли причинить Вам огорчение статьи Белоголового о болезни Вашего брата? С моей точки зрения, как статьей Белоголового, так в особенности печатанием ее в литературном органе сделана памяти Вашего брата такая честь, какой никто не удостаивался. Это, впрочем, не мое только личное воззрение. Я и слышал и видел в газетах отзывы благоприятные для этой статьи».

Не скоро, но пришло ко всем понимание того, что записи Белоголового об умиравшем Некрасове (и не только о нем) — не просто факт медицинский или недолго живущий журналистский, они — документ исторический, важный и нужный: в нем заключен большой общественный интерес. Потому-то и мы сегодня без колебаний и сомнений соглашаемся с теми, кто рассудил так: редакция «Отечественных записок» поступила совершенно правильно, когда напечатала без изъятий полумедицинский текст документа, еще и при этом взяв под свою защиту его автора-доктора.

 

ОТ ЧЕГО УШЕЛ ИЗ ЖИЗНИ ТУРГЕНЕВ

 

К мемуарно-медицинскому жанру относится и очерк об Иване Сергеевиче Тургеневе. Его скорую и преждевременную кончину, рассказывает Белоголовый, не предвещало ничто. Скорее наоборот, газеты, прежде всего парижские, чуть ли не ежедневно писали успокоительное: здоровье европейской знаменитости улучшается. Лишь некоторые из них сеяли сомнения: «то писалось о вскрывшемся нарыве, то об аневризме, то о каком-то странном кардиальном бреде; затем проходили чуть не целые месяцы, в течение которых всякие известия прекращались, и тяжелое недоумение публики сменялось воскресавшею надеждою».

Белоголовому довелось первому установить точно и назвать правильно те недуги, что прервали в 65 лет жизнь Тургенева. Доктор зиму 1881—1882 года проводил в Париже. Следя обеспокоенно, как и все из русской диаспоры, за разноречивыми публикациями о состоянии здоровья писателя, Николай Андреевич однажды не выдержал и отправился к нему на улицу Дуэ. Его визиты участились после того, когда больного перевезли в Бужеваль, туда, где в доме французской певицы и композитора Полины Виардо в окружении любящих и заботливых людей Тургенев действительно уже расставался с жизнью, уходил тяжело и мучительно. «Плохо мне, совсем плохо, — однажды не сдержался он и пожаловался Белоголовому, — нет, так жить невозможно; дайте мне что-нибудь, чтобы поскорее умереть и больше не страдать так; сегодня мне еще лучше и я отдыхаю, но в момент болей я готов все с собой сделать; верите ли, я так тогда кричу, что слышно в большом доме» (там, где жила семья Виардо — Т.П.).

Разноречивые диагнозы («артрические отложения», «воспаление нервов», «аневризма дуги аорты»), называвшиеся французскими знаменитостями Булльо, Шарко, Жакку, Бруарделем, Потеном, смущали и сбивали с толку врача Маньена, лечившего с давних пор все семейство Виардо. Хирург Поль Сегон, приглашенный Маньеном, обнаружил у больного неврому и, признав эту опухоль доброкачественной, удалил ее. Однако осмотр, неоднократно произведенный Белоголовым, привел его к предположению о том, что у Тургенева вовсе не доброкачественные, а раковые или саркоматозные узлы в спинном хребте. И этот диагноз нашел подтверждение, но уже посмертное, при патологоанатомическом вскрытии.

Свой полумедицинский рассказ о тяжело умиравшем Тургеневе Белоголовый заключил абзацем чисто публицистическим, в котором выразил то, что испытывал и он сам, и едва ли не все-все из тех, кому выпала доля оканчивать свою жизнь на чужбине:

«Смерть всегда и везде печальная необходимость, но она является неизмеримо безотраднее, когда такой первостепенный деятель и талант, как Тургенев, умирает вдали от своей родины. Мы вполне верим, что семья Виардо была самой близкой и дорогой семьей для Тургенева, что с ней связывали его сердечные и родственные узы и что с этой стороны уход за ним был самый теплый и безукоризненный; но при медленном угасании личности, пользующейся огромною популярностью и симпатиями общества, есть еще одно важное обстоятельство, которое, кроме ближайшего ухода и попечений дорогой семьи, смягчает борьбу жизни со смертью, а в моменты перерыва от страданий удесятеряет нравственные силы страдальца и побуждает его с чувством самоудовлетворения и вполне законной гордости оборачиваться на пройденный им житейский путь. Хворай так Тургенев в России — и каждый день врывалась бы, несмотря на всякие затворы, в его спальню и доносилась бы к его кровати постоянная волна теплого общественного участия и той страстной до необузданности симпатии, к которой склонна особенно молодежь; на примере Некрасова я видел лично, как эти теплые лучи общественной любви могут благотворно оживлять на закате дней изнуренного болезнью общественного деятеля. Ничего подобного не испытал Тургенев — и, несмотря на отличный уход и прекрасную обстановку, меня при всяком посещении всегда тяжело поражала изолированность Тургенева от всего русского и родного!»

Читая и эти, и другие взволнованные строки книги, видим: в них неожиданно раскрывался еще и тот, кто их писал, — человек неравнодушный, с горячим сердцем, участливый, каким и надлежит быть каждому служителю Гиппократовой милосердной профессии. Будучи одним из представителей плеяды выдающихся деятелей XIX столетия, Белоголовый искренне, ничего не утаивая, поделился с нами накопившимися у него за годы и годы сведениями, впечатлениями, размышлениями о своих пациентах, а также и уроками, какие извлекал из своих бесчисленных с ними встреч, бесед, споров. Мы видим, какой он в пору пылкой молодости был увлекающийся человек, остро реагирующий на несправедливости, вмешивающийся во всевозможные конфликты (декабристская школа!). Иным, умудренным, философски-рассудительным, стал он в годы, когда писал воспоминания, обозревая свою жизнь и судьбы своих друзей.

Николай Андреевич Белоголовый всего года не дожил до выхода в свет своих сочинений и потому так и не узнал, каковы они и как были встречены современниками. Это узнали мы, благодаря составительскому труду, который возложили на себя его друзья Г.А. Джаншиев и В.А. Крылов вместе с вдовой Софьей Петровной: они отыскали в периодике все мемуарные публикации врача, собрали их вместе, написали о нем свои воспоминания. Так и родилась книга, ставшая, выражаясь нынешней дефиницией, бестселлером, что ввело ее теперь уже надолго в круг чтения людей нашего времени.

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская