Русский Брюссель, или Заметки из блокнота журналистa

Русский Брюссель, или Заметки из блокнота журналистa

Мы сидим в студии переводчика с русского и итальянского, Никиты Желябина, среди картин его дяди, которые он давно собирает по всем странам — и не для коллекционирования, а как память о прошлом семьи. И слушаем старую пластинку с русскими песнями, выпущенную лет 60 назад во Франции, внимательно разглядываем разные фотографии, давние и не очень. Я перечитываю странички дневника художника Игоря Симоновича и совсем новые — поэта Сергея Симоновича. С «ятями» и другими, уже несуществующими сегодня буквами. Впрочем, в Брюсселе до сих пор многие люди из семей эмигрантов продолжают пользоваться этой, давно забытой в России орфографией...

Сережин архив, после нескольких лет поисков, пришел в Брюссель из колумбийского. Там, оказывается, давно работает один из литературных центров по истории русской эмиграции. Передо мной часть воспоминаний почти столетней давности. Фамилии, места боев белой армии с большевиками, эпизоды обычной тогда для прифронтового Симферополя жизни. Как похоже на ситуации, рассказанные в знаменитой книге Ивана Бунина «Окаянные дни». Но там — высокая литература, тут — скупые документальные свидетельства бывшего начальника полиции Ялты с мало что говорящими нам, сегодняшним, мелочами.

Комментарии же, сделанные в начале прошлого века — скорее, для будущего, чем для времен, когда писался дневник. На последних страничках, помеченных уже 60-ми годами, инвалид Первой мировой, ставший в гражданскую полковником, искренне сожалеет о «дореволюционной» жизни, которую, по признанию Сергея Симоновича, он когда-то совсем не ценил. И еще, есть тут рассказы о последних годах бывших его сослуживцев — галиполийцев.

Самое любопытное — первые стихи начинающего поэта, посвященные, как ни странно, не «крымскому исходу» после проигранной в гражданскую борьбы, а атакам и боевым будням в старой, царской еще армии, когда служил кадетом:

Шипя взвилась змеей сигнальная ракета
И брызгами огня пронзила вышину.
Вот луч прожектора струей слепящей света,
Прорезал, просверлил ночную тишину.

Несколько страничек, написанных в 1916-м. Других стихов Сергея Симоновича, ставшего в эмиграции профессиональным поэтом и выпускавшего свои сборники сразу в нескольких парижских издательствах, нет. Про его сборники мне говорили многие, самих же книг найти так и не удалось, в отличие от нескольких старых фотографий, когда вся их семья, после многолетних странствий по миру, однажды собралась вместе...в брюссельской штаб-квартире Народно-Трудового Союза, который был одновременно и обычным жилым домом Никитиной бабушки — Ольги Желябиной...

Остальное, написанное ее братом, художником Игорем Симоновичем, хранилось в забытой когда-то коробке на семейной даче родственников Никиты в Арденнах. Это тоже стародавняя история из жизни русской семьи и ее пути из России на чужбину... За минувшие месяцы произошла любопытная история. Несколько страничек как раз из этого дневника неожиданно попали в новую книгу парижанина Александра Жевакова «Белые русские» («Les Russes Blancs»). Он сопроводил их ремаркой, что это публикация отрывков из случайно найденных записок неизвестного русского офицера. Копий, как оказалось потом, было несколько, цепочка же случайностей привела к тому, что большую часть архива поэта и художника Игоря Симоновича после смерти последнего владельца, сына Юрия, чуть не выбросили, как хлам. Тогда-то Жевахов и попросил отдать ему документы, чтобы поместить их в последнюю свою книгу о прошлом нашей эмиграции. Так Никита и увидел хорошо знакомый ему текст. Ну, а сразу же связавшись с автором, известным во Франции чиновником министерства внутренних дел, узнал про остальные подробности этой грустной истории. Конечно, перепечатывать книгу Александра Жевахова, чтобы восстановить имя «безымянного» русского, вряд ли станут. А переиздадут, тогда еще одна страничка, пусть и малюсенькая, нашего с вами прошлого, окажется с именем и фамилией.

Несколько недель назад на «блошином рынке» в Брюсселе мы встретили валявшуюся на развале картину с изображением горного перевала и русским всадником на его вершине. Живопись на потрескавшемся от времени холсте была с подписью: Г. Лукинъ. Кем был этот безымянный художник Лукин, тут уже не установишь. А достаточно известный в эмиграции художник Петр Лукин к работе не имеет никакого отношения и пишет совсем в иной манере. К старьевщику же картина попала после смерти неизвестного ему старика с остальными его вещами, «по сходной цене». Как ни грустно, но пройдет еще несколько лет, и многие другие свидетельства, которым повезет меньше, чем встреченной на «блошином рынке» картине, просто исчезнут и забудутся...

Никита Желябин давно уже мечтает подготовить для печати все воспоминания. Прочитав эти черновики, я бы назвал их криком души при прощании с родиной, за которую Симоновичи воевали еще в первую мировую.

Вот лопнула шрапнель и искры золотыя
Рассыпались вокруг милльонами огней.
В атаку понеслись казаки удалые
В всесокрушающей лавине лошадей...(испр.)
Всесокрушающей лавиною коней.

Прошло всего несколько лет. И снова фронтовая дорога. Из Симферополя в Севастополь, когда война уже стала гражданской. Вот начало одной из записей в дневнике будущего художника Симоновича: «30 октября, пятница. 1920 год... Серый, грязный день. Вокруг груды вещей, где-то стреляют. Говорят, открыли тюрьму, выпустив даже уголовников... Не верится, что все кончено. Темнеет. Мы на вокзале. Проходит поезд Кутепова, часа через два — Слащева, но все уверены, что его в поезде нет: остался, чтобы продолжать борьбу с большевиками. Наконец, в четыре утра тронулись и мы. Кругом сплошное зарево от пожаров. Над головой, на крыше вагона — беспорядочный топот ног и ругань. Во мраке слышны крики женщин, какие-то беспорядочные приказы. Туннели и туннели. В центре пятого, самого длинного, версты в полторы, поезд резко остановился. Оказывается, железнодорожный состав расцепился и первые пять вагонов вместе с паровозом двинулись дальше, остальные сорок пять, где были и мы, застряли. В вагоне не пошевельнуться. Прижатый со всех сторон в тамбуре, стою так долгие часы. Потом оседаю на пол и погружаюсь в забытье... Светает. Впереди Севастополь...

Штаб генерала Врангеля помещался в гостинице Киста. Кругом снуют подозрительные оборванцы. Сама гостиница окружена войсками, там же — часть правительства во главе с Врангелем. Прибывшие последними поездами беженцы, ничего не добившись, вынуждены бесцельно метаться по городу, не зная, куда деваться дальше, везде гонимые грубостью или штыками».

Смотрим дальше. Тут, чуть не случившаяся драма. Поначалу, вице-губернатору Симферополя Всеволоду Симоновичу, брать в эвакуацию семью запретили: мол, место на английском пароходе лишь одно. Только чудом, после личного и эмоционального разговора жены, Елены, с генералом Врангелем, когда она буквально прорвалась в штаб, прежний приказ срочно отменили. Дальше, как у большинства наших соотечественников, была Турция и Константинополь. Русское посольство, лагерь американского Красного Креста в Буюк-Дэрэ и, наконец, французский, Селямье, заброшенный форт бывшей турецкой тюрьмы... Тут уже такая запись: «27 ноября 1920 года. Согнали в этот дом публику самую разнообразную, лишь отделив женщин от мужчин. Две недели мой отец и я валялись на холодном полу, разделенные с мамой и сестрой, встречаясь днем лишь в коридоре. Тяжелое это состояние... Ужас видеть, как едят другие, а тебе не дают, когда кажется, съел бы камень...»

Декабрь 1920: «Разврат и пьянство — вот жизнь Константинополя. Улицы полны русских: худые, больные и бледные от голода. Бесцельно бродят в поисках работы или продают какую-то мелочь с лотков. Если обессиленный или голодный упадет посреди шикарной улицы, его никто не поднимет: растопчут, раздавят, добьют, но не спасут...»

И все же, и все же. Прошло 88 лет. Были и Париж, и наконец, Брюссель. Здесь слушаю сейчас русскую музыку, наших бывших соотечественников... с французской пластинки.

Смотрю на картины Игоря Симоновича: пейзажы, портреты, иконы... Разные по темам, по технике, по колору. Частью — графика, частью пастель, частью масло. И все работы какие-то светлые, хотя такая характеристика вряд ли годится для определения художественной ценности живописи. Если бы не прочитанный дневник, и не скажешь, сколько пережил почти мальчишкой этот художник: гражданская война, бегство, голод, поиски любой работы, грубость чужих чиновников, оставшаяся в том прошлом любимая. Но этого прошлого в его живописи не существует. Взгляните на эту пастель: весенний день, весь солнечно-синий, и какое во всем умиротворение. Вот написанная для брюссельской церкви икона святого мученика князя Игоря. Конечно, в такой манере теперь никто не пишет, а 75 лет назад...Да и работа эта учебная, сделанная сразу после приезда в Бельгию для обустройства первой русской православной церкви святителя Николая Чудотворца. Потом, там хранилось немало и других его работ, в том числе светских. Эту, настоятель храма, архиепископ брюссельский и бельгийский Симон после смерти Игоря подарил Никите Желябину... Дань уважения, пусть и малоизвестному даже в Бельгии русскому художнику, отдали многие эмигрантские семьи. Скажем, Оболенские... Старинный уголок Брюсселя с домом, построенным еще в 1570 году, достаточно живописным, хоть и совсем старым. Не то что многоэтажные новоделы двадцатого века на этой же улице. В одном из них живет сейчас и семья Пушкиных. Там, кстати, нас тоже ждут сегодня...

Чуть дальше, на этой же картине Симоновича, видим уж совсем не свойственную для Бельгии архитектуру, московско-новгородскую. Это — еще одна русская церковь, Иовы Многострадального. Была построена эмигрантами в середине прошлого века по образцу предела старинного подмосковного храма в селе Остров и освящена 1 октября 1950 года «в память царя-мученика Николая II и всех богоборческой властью в смуте убиенных». Только у Симоновича ее видно очень хорошо, не то, что теперь, спустя полстолетия: сейчас мешают деревья и новые дома. Сегодня мы отправимся туда во второй раз и только на несколько минут, так как в прошлый визит, из-за начавшейся литургии, нам не успели показать важную часть святынь, которые видит не каждый прихожанин. Мы — посмотрим. Настоятель, отец Евгений, как оказалось, питерский мой земляк, благословил все сфотографировать, пошутив при этом: «Только не меня...». И добавил уже всерьез:

— У нас сегодня чудный день. Из Нью-Йорка, на несколько часов, привезли величайшую русскую святыню, икону Божьей матери. Именно ее именуют еще Курская Коренная. Известна, между прочим, с тринадцатого века и действительно, чудотворная. Перед ней молился царь Федор Иоаннович еще в 1597 году... Приложившись к ней, выздоровел будущий наш святой Серафим Саровский. Списки с этой иконы были даны всем русским полкам в Крымский поход 1689 года, другая копия, уже в 1812 году была послана князю Кутузову. Ее взрывали революционеры в марте 1898 года, а в 1918, при ограблении Знаменского монастыря в Курске, украли. А видите, сохранилась и в 1920 году ее привозили в Крым по просьбе генерала Врангеля... Если удастся найти книгу архиепископа Серафима Иванова, узнаете остальные подробности.

А графиня Мария Апраксина тут же добавила, что список с этой же иконы только что сделали в Крыму, установив ее на новой часовне, которую, по просьбе семьи Апраксиных украинские архитекторы возвели на месте расстрела их родственников. Памятная же доска памяти Ирины и Сергея Мальцевых есть и тут в храме. Дочери их, Надежде Сергеевне повезло, выжила — и сейчас, несмотря на 93 года, приходит в церковь на все литургии.

Вот такой случился рассказ, во время которого отец Евгений вынул из специального шкафа в алтаре... шинель Николая II, дар этой брюссельской церкви от великой княгини Ксении. А графиня Мария Апраксина, словно в продолжение рассказа священника, уже снимает со стены небольшую икону Спасителя. Их здесь три, все одинакового размера, но с разными дарственными надписями на обороте: «175 Имеретинскому полку... 243 Златоустовскому полку...» Благословление русским войскам от Николая II на боевой поход 1904 года. Рядышком другой дар императора — Елизавете Федоровне, убитой потом под Алапаевском. Икона «Спас Нерукотворный» на эмали. И наконец, над Царскими вратами, привезенная из Тобольска доктором Остринским иконка императрицы, подаренная незадолго до расстрела сестре Владимира Апраксина, Надежде Макаровой.

Трагедии с именами и фамилиями. Иконы «выжили»... У каждой — своя история. Не только человеческая, но и живописная. Потому так важно было все это увидеть. Теперь все же закончим с достаточно редкой коллекцией пластинок, старинных и не очень, собранных Никитой Желябиным. Их сотни. С историями и без них... Части обозначенных на них фамилий русских и цыганских исполнителей многие люди в России прежде даже не слышали. Враги, эмигранты. Под запретом были и пластинки с их песнями. Те, что издавались на Западе. С напечатанными в царской России было попроще: здесь их коллекционировали, в России — поначалу прятали. Скажем вот, «Глаза». Поет Варя Панина... А народная песня «На горушке калинка» (название еще с «ятями») от меццо-сопрано Надежды Плевицкой. Это ее, по преданию, император Николай II называл когда-то «курским соловьем». Про нее, Плевицкую, кстати, тоже помалкивали до последних лет. И там, и там. Умерла на французской каторге за соучастие в похищении лидеров белого движения генералов Евгения Миллера и Александра Кутепова. Об этом в подробностях написала когда-то в своей книге «Генералы умирают в полночь» известная французская писательница Марина Грей и одновременно дочь генерала Антона Деникина. Особая история, в подробностях рассказанная мне в Версале за несколько лет до смерти самой Мариной Антоновной. Вслушайтесь теперь в стихи и голос Плевицкой с пластинки начала века. «Песня», так написано на этикетке. Дрожь пробирает: «Всеми забыта... в дальней чужой стороне... Я ухожу, расскажешь, родимая, сердцем своим...»

Многие слова не понятны, да и пластинке лет 80. Ко всему еще барахлит граммофон. А голос все выводит: «Я... ухожу... Расскажешь, родимая...» А тут уже пластинка современнее, напечатана в Америке лет 45 лет назад. Переиздание с более ранних копий. С одной стороны по-английски: Петр Лещенко. С другой — фотография цыганской певицы из Югославии Елицы и песни в ее исполнении... Внизу обложки приписка на русском языке: «Сентиментальные русские песни». На следующей, тоже из Америки, цыганские песни поет L. Lopato. Слушая, мы ставим их то на граммофон, то на проигрыватель. Одну за другой... Тут уже по-французски: «Миша Бажанов и оркестр балалаечников Димы Ляхова». Надпись же сделана от руки, по-русски: «На память другу Лене от Миши Бажанова. Брюссель. 16.10.72г.». Пластинку эту подарили чертежнику по профессии и балалаечнику по душе, игравшему в многочисленных когда-то в Брюсселе русских ресторанчиках Леониду Левину. Именно ему часть эмигрантских детей была обязана и хорошим «знанием» русской музыки, и умением ее исполнять. Они репетировали каждое воскресение, чтобы радовать потом и гостей, и родителей на блинных вечеринках. А столь красочными бывали эти праздники! Попробовали как-то сыграть в церкви — запретили. Есть фотография, сделанная на одном из концертов для «брюссельских русских». Парни сидят со своими инструментами в косоворотках старинного еще покроя, подпоясанные разноцветными кушаками. Девчонки — в кокошниках и сарафанах. Сценический образ, который сегодня, к сожалению, здесь, в Брюсселе, остался лишь в воспоминаниях. Варвара Апраксина, как-то показала мне свою старую балалайку, подаренную ей Левиным... Тех как раз времен, добавив при этом с некоторым сожалением, что теперь очень редко берет инструмент в руки, но иногда все же играет «Калинку» своим детям. Но теперь и на особо значимые торжества русских балалаечников и хористов приглашают из Парижа. А когда-то этим славился и Брюссель. Один хор Светланова чего стоил. Послушать песни двух братьев, Петра и Владимира, у одного был глубокий бас, другой — тенор, приезжали даже из Америки. Их пластинка отныне тоже раритет, есть всего в одной семье. В прошлом осталась и слава знаменитого русского кабаре «Slave», где регулярно выступал хор. Последнюю владелицу, мадам Аксакову (имени ее никто так и не вспомнил) за пристрастие к одной песне звали не иначе как «Мадам Барыня». Закрылось это эмигрантское кабаре, по случайному совпадению, работавшее на Белой улице Брюсселя, в начале 40-х.

Другое, как бы принявшее эстафету, открылось лишь к концу мировой войны, в 44-м. Назвали громко — «КРЕМЛЬ»... К тому времени Петр Светланов стал его директором, перестав, к сожалению, петь. Годы! Ну, а как сложилась его судьба через пять лет, когда не стало и «Кремля», больше никто не помнит... Зато знаменитый бас навсегда остался на старой пластинке. А ту, с которой я начал рассказ, Леониду Левину подарили в последнем ныне ресторане «Le Huchier» (название старинной хлебной корзины) с русским оркестром... На площади Саблон. Владельцы тут давным-давно сменились и по-русски уже не говорят. Зато о прежних традициях до сих пор свидетельствует большой щит с изображением цыгана с баяном перед входом, и пояснением лишь на французском языке: после 20 часов только в нашем ресторане слушайте русскую цыганскую музыку...

Еще один Леонид, Качуровский, сначала танцовщик «дягилевской труппы», а затем многолетний руководитель королевского балета Бельгии в театре Моне, любил бывать тут со своими друзьями. Фотографию, свидетельствующую о триумфе русских балетных трупп, а их было всего две, недавно удалось увидеть: знаменитый Серж Лифарь подарил ее своей партнерше по «Жизель» и «Лебединому озеру» Ивонн Чумичевой после триумфальных спектаклей 40 и 43 годов в брюссельском дворце изящных искусств. Балерин из русских трупп в Брюсселе теперь тоже не осталось — разъехались кто-куда, да и прошло более 60 лет. Прима-балерина времен Леонида Качуровского и его жена Мария Чернова, почти в столетнем возрасте умерла в прошлом году, всего за пару лет до этого закрыв свою русскую балетную школу на авеню Бель Эр — в соседнем доме жил когда-то генерал Врангель... Сама Мария, как и Качуровский, до приезда в Бельгию танцевала в дягилевской труппе. На редкой архивной фотографии они на сцене. Вместе... Красиво невероятно! А владелица, Ивонн Чумичева, училась и у нее, и у своего брата, Леонида Качуровского. Через несколько лет ее мужем станет... Леонид Левин. Качуровские же на долгие годы отправятся в Гватемалу, где организуют национальный балет уже этой страны.

Невероятный круг случайных совпадений. Впрочем, в жизни так случается частенько, только не у всех. Вторая сестра Качуровского, Ольга Чумичева, живущая сейчас в Америке, прислала фотографию знаменитой балерины Преображенской, на занятия которой в Париж они частенько ездили с сестрой. Мама же всех троих — Вера Васильевна Чумичева начинала карьеру оперной певицей Киевского городского театра и была там самой младшей по возрасту артисткой. До конца жизни, а умерла Вера Васильевна в Брюсселе в сто два года, хранила она свой первый артистический контракт. Его страшно даже держать в руках... Тонкая бумага, фиолетовые чернила, торопливый почерк театрального чиновника... Ха, какая любопытная фраза: «Прибыть на место службы 15 августа 1907 года и участвовать на всех приготовлениях к сезону и репетициям, за которые плата не полагается. Причем, неявка на службу или неучастие в репетициях дает право антрепренеру Степану Васильевичу Брыкину прекратить действие оного договора». А вот еще документ прошлого. Разница ровно в 20 лет. Зато какой! Под карандашным рисунком с портретом русского поэта Пушкина выведено очень красивым каллиграфическим подчерком: «Многоуважаемому Николаю Александровичу Пушкину в память юбилея его великого деда от Евгения Карловича Фаберже. Париж, 1937 год». Но рисунок хранится не в Париже, а в бельгийской квартире Пушкиных. Александр Пушкин и его жена, Мария, оба — прямые потомки поэта. Пятое поколение. Родословной заниматься не будем. Любопытно лишь, что в этой семье Пушкиных повторяются лишь два имени — Александр и Николай. Первым Александром стал сын самого Александра Сергеевича. В следующем поколении, среди тринадцати детей Александра Александровича появился Николай... А он назвал Александром уже своего сына. Наш Александр Александрович родился в Брюсселе в 1942 году. Отдельной истории заслуживает и первая встреча будущих мужа и жены. Случилось это во Франции, на «большом сборе» всех Пушкиных, когда им было лет по шесть... Бывает, оказывается. Любовь с первого взгляда. Под стать романтическим приключениям из стихов их великого предка. Все остальное случилось как должное. Оба гордятся, что ни разу не расставались, ни разу не поссорились. Даже стихи Пушкина читают вместе. Пишут ли сами? Да, но что именно, никто, кроме них самих, не знает — частная жизнь. И все. Зато про пушкинскую поэзию могут говорить часами, что, собственно, и случилось при первом же нашем знакомстве: «Сквозь волнистые туманы пробирается луна... На печальные поляны льет печально свет она...» Признаются, что всерьез поэзией предка увлеклись лишь попав в Россию, увидев, как там относятся к его стихам. А многочисленные пьесы в театрах, а фильмы по его прозе... Потрясением для Пушкина-пятого, по профессии инженера-электронщика стало, по его рассказу, когда в один из приездов в Россию на Красной площади Москвы к нему то и дело подходили незнакомые люди: «Здравствуйте, господин Пушкин!» Александр смеется, что в первые минуты терялся, мол, откуда вы меня знаете? Оказалось, «виновник» — показанная накануне телевизионная программа... Было ли что-то подобное в Бельгии? Никогда. В бельгийской школе он всегда был иностранцем, отношение — соответствующее. Ну, Пушкин, и что?

— Назвался бы Петровым, эффект, — опять смеется, — был бы таким же. Тем более, что русскую литературу, в отличии от французской, бельгийской или английской ни в школе, ни потом в университете, не изучали. Если только, совсем чуть-чуть... Здесь и о Де Костере никто ничего не расскажет. А у вас про Тиля Уленшпигеля знает любой школьник.

Это Александр считает курьезом. Другой случился, когда ему было лет 16. Знаменитый шансонье Жильбер Беко написал песню «Кафе Пушкин», ставшую настоящим шлягером. И отныне, слыша при знакомстве: «Пушкин», все сразу же начинали напевать... из Беко...

А Пушкин?

— Отвечал соответственно, но стихами предка: «Горит, горит огонь желанья, душа тобой уязвлена»...

Не мог не спросить и про барона Дантеса. Оба — и Александр и Мария — отвечали, что несколько раз были в Сульце, во Франции, на самой границе в Германией. Там — родовой замок Дантесов. Туда приехала Екатерина Гончарова. Там родились ее дети. Там Жорж Шарль Геккерн-Дантес, переживший Пушкина более чем на полвека, станет мэром. А потом сенатором Франции... По иронии судьбы, будучи как раз сенатором, он встретится в одном из городов Германии с русским царем, отставившим его от службы за дуэльный вызов. Знакомы ли Пушкины с нынешним бароном Дантесом Лотэром? И снова, смешная история про то, как сидя в местном ресторанчике, услышали, как гарсон, подавая вино сидящим за соседним столиком господам, одного из них назвал господином Дантесом:

— Мы тут же «среагировали». А мы — Пушкины. Но дальше этого дело не пошло, хотя потом мы были и на кладбище, и в самом замке. А на приглашение о встрече, хоть это и невежливо, не ответили...

Два слова об официальном. Александр Александрович — член Союза русских дворян в Бельгии, Мария Пушкина — президент Международного фонда имени Пушкина, шефствующего над одним из детских онкологических госпиталей в Санкт-Петербурге. Подробностей не ждите, потому как тема огромная и в несколько строк о спасенных жизнях не расскажешь. Да и о самой благотворительности русских в Бельгии — тоже. Но их желание помочь далеким от них людям, стоит многого. И главное, дело даже не в деньгах — в настроении, в организованных ими спектаклях или, скажем, концертах, например, бельгийского пианиста Йогана Шмидта, которые как раз и устраивает Фонд имени Пушкина и в Бельгии и в Санкт-Петербурге. Конечно, особая благодарность при этом — врачам. В первую очередь врачам... — Что мы еще делаем для больных детей? Поезжайте в поселок Песочный, где находится клиника и смотрите. А так получается, что мы стараемся заниматься пропагандой. Конечно, не политической, как у вас любят делать, но все-таки...

Теперь смеется уже Мария Пушкина. И знакомит с еще одной гостьей, парижской. Со своей мамой, Татьяной, тоже, между прочим, потомком Пушкина:

— Я и Машу назвала в честь бабушки, Марии Пушкиной. Мы жили в Киеве. Все мужчины работали, как и в Сашиной семье, мировыми судьями. Или банкирами. Теперь бы у вас это назвали — династией. А эмигрировали, когда мне было 9 лет, теперь — 95. Вот и считайте. Конечно, натерпелись и там, и тут. Как все эмигранты. Но годы не мешают пока приезжать в Брюссель и подниматься к дочке на третий этаж. Вы же видели, лифта тут нет. Зато гимнастика для меня хорошая...

Несмотря на свой очень преклонный возраст, она с удовольствием сфотографировалась для наших читателей, передав всем искренние пожелания удачных для России дней...

Из их окна на улице Де Фре по воскресеньям хорошо слышны колокола церкви Иовы Многострадального. Пожертвования для ее строительства несколько десятков лет собирали по всем странам мира. Родители Александра и Марии были среди них. Как и семья Дурдиных...

Есть в Брюсселе такое общество — Бельгийский Королевский союз дипломированных русских, которое сейчас возглавляет Дмитрий Дурдин. Детский доктор. Дед его, Александр Дмитриевич, знаменитый некогда в Петербурге ученый, также занимавшийся детскими болезнями, в Первую мировую сменил университетскую кафедру на военную жизнь. Потом работал с генералом Антоном Деникиным...

Меня потряс один из рассказов Дмитрия, уже не про деда, про отца, Павла Иванова, уроженца Москвы. Человека, как оказалось, не только непредсказуемого, но и неординарного во всем, за что брался. Дмитрий Дурдин — сын знаменитого карикатуриста и художника Мака, и отец молодого совсем художника Александра Дурдина-Мака. История семьи исключительная. Принципиальность Мака не знала границ. Бросив занятия живописью, а к началу войны Мак стал известным карикатуристом, не раз в своих тогда черно-белых «картинках» подмечавшим смешное в характерах и Николая Рериха, и Вацлава Нежинского и Сергея Рахманинова, и Михаила Фокина, которых хорошо знал и любил. А работы свои печатал в крупных московских журналах «Театр в карикатурах», «Рампа и жизнь», «Сатирикон»... Многие из них сейчас вряд ли найдешь. Все так привыкли к его подписи под работами — М.А.К., что знакомые, уже вместо привычного имени Павел, говорили ему: «Привет, Мак!», «Как дела, Мак?». И вдруг Павел Петрович бросил Москву и отправился в Киев, в военную школу, после которой, уже офицером, отправился на фронт. Там, во время одного из боев, знаменитого теперь «Брусиловского прорыва», Маку оторвало часть ноги. Санитары, по счастью, посчитав раненого убитым, все же положили его около госпитальной палатки, чтобы затем похоронить. Там и обнаружил его безвестный теперь нам врач, сделавший удивительную операцию. Без всяких лекарств он так мастерски «пришил» Маку ногу, что спустя несколько месяцев тот смог уже ходить, хотя и делал это с большим трудом — нога была короче... на шесть сантиметров. Что, впрочем, не помешало художнику получить вскоре звание наездника 4 класса...

Вернувшись с фронта, Павел Иванович попал в новую передрягу. В 1918 году Мака чуть не расстреляли большевики за появление на улицах Москвы с царскими орденами, полученными за храбрость на русско-немецком фронте. Спасло его... умение рисовать. Конвоиры, ведя его на расстрел, а сидел Мак в Бутырке, поспорили: если нарисуешь кого-то из нас — отпустим. Нарисовал. Отпустили. Эмигрировав, Мак более 20 лет был придворным художником шаха Ирана. Смотрите, вот дарственная со всеми нужными печатями, которые я всего несколько недель назад увидел впервые. А еще, 11 ноября, в день окончания Первой мировой войны, доктор Дурдин вывешивает на своем доме русский, отныне государственный флаг, как память о спасшем его отца фронтовом враче. И делает это уже несколько десятилетий. Сначала вместе с самим Маком, теперь с одним из своих сыновей, ставшим тоже, как и дед, художником. Алексей говорит, что с детства было стремление что-то постоянно рисовать. На всем, что попадалось под руку. Только вместо карикатур и рисунков, а также работ с чеканкой и эмалью, что делал дед, пишет маслом. И совсем другие сюжеты.

В 1913 году Мака рисовала знаменитая Наталья Гончарова. В одном американском журнале по русскому искусству опытные исследователи назвали эту ее работу «портретом неизвестного русского авангардиста» и высказали мнение, что художник Мак не мог быть изображен, так как Гончарова подписала работу как «Портрет Иванова». Сам же художник подписывался или «Paul» или «Мак». Фотографии Мака из семейного архива опровергают это. Один из оригиналов, который до сих пор находится в Москве, в государственном архиве литературы и искусства — перед вами. Сам портрет — в Орле, в художественном музее этого русского города. Работы Мака во многих коллекциях. В том числе, семьи Пушкина..

Теперь в Брюсселе нет ни русских школ, ни рождественских вечеров у генерала Геринга, ни многочисленных званых вечеров, ни воскресных православных служб в десятках русских православных церквей, созданных в начале прошлого еще века эмигрантами. Исключение — ежегодный «Русский бал», малочисленного совсем общества «Витязей», своеобразный прообраз прежних скаутских объединений... А все рассказанное — лишь в жизнях живущих тут людей.


Фотогалерея


Комментарии

Гюли Георгиевна Матешвили, 06 ноября 2008

Уважаемые господа, прошла статью в Вашем журнале и не могла удержаться от того, чтобы не написать Вам.О художнике Маке знала давно со слов моей тети, Людмилы Сергеевны Бычковской. Ее муж Алексей Фейгин был дружен с Маком. Тетя подарила мне стеклянные негативы, сделанные с рисунков Мака. Кое-что и рассказывала.Например, о том, что Мак прекрасно танцевал танго и даже выступал в паре со знаменитой танцовщицей Эльзой Крюгер. Моя дочь сейчас живет в Брюсселе.Я мола бы передать его родственникам копии с негативов через нее.

С уважением
Гюли

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская