Главноуговаривающий русской революции

Главноуговаривающий русской революции

Статья в формате PDF

 

Александр Керенский о себе и о «своем» Феврале

 

С первого дня падения монархии и до последнего дня краткого существования свободной, демократической России я был в самом центре развивающейся трагедии.

А.Ф. Керенский

 

Репутация Керенского, репутация честного, стойкого и бесстрашного человека, прочно останется в настоящей истории, оставив и большевистских, и черносотенных фальсификаторов в дураках.

В.Д. Набоков (1954)

 

В минувшем 2016-м неприметно ушло в небытие 135-летие со дня рождения одного из незаслуженно коримых и очерняемых триумфаторов России XX века Александра Федоровича Керенского (1881—1970). Шквал осуждений и нападок, всевозможных его развенчиваний зародился почти сразу после того, как он был вознесен на гребень славы Февральской революцией 1917 года. В этом неслыханную активность и напористость продемонстрировали, едва ли не первыми, вожди Октябрьского переворота Ленин и Троцкий, но вслед за ними и его сподвижники П.Н. Милюков, В.А. Маклаков, В.В. Шульгин, Б.В. Савинков, все те, с кем действовал рука об руку, кто, как и он, оказался тогда в бегах от большевистских расправ. Забыв о былой приязни, дружелюбстве и, порой, о приличиях, эти последние, прикрываясь жупелом объективности, были в критике особенно остры и беспощадны. В своих разноречивых публикациях они лишь в одном проявили единодушие редкостное, а именно: пытаясь понять, что с ними произошло, как случилось, что не за ними, «истинными борцами за новую Россию», пошел народ, что не их общественные идеалы, вроде бы подлинно демократические, прогрессивные и конституционные, воодушевили страну, — виновником всего этого они посчитали только его, Керенского.

Казалось бы, многие правды и кривды в их претензиях объяснимы и несомненны: ведь был он действительно главным персонажем социальной катастрофы, потрясшей Россию сперва в феврале 1917-го. Кому ж еще первому принимать и укоризны, и похвалы, как не ему?

Однако, отмечая столетие им в изрядной мере воодушевленного исторического события, мы и сейчас вынуждены задаваться никак не устаревающим вопросом: кем же все-таки явлен он был России? Ее «мессией», «народным вождем» (А.И. Куприн), «кумиром», «душою революции» (министр В.М. Чернов), «поэтом демократии» (меньшевик Н.Н. Суханов), «печальным и жутким образом обреченного» (Л.Н. Андреев), «Гамлетом» (министр А.И. Шингарев)? Или же ее «злым гением» (историк Ю.В. Готье: «Я его считаю величайшим злым гением России»), «временщиком исторической минуты» (Л.Д. Троцкий), «русским Бонапартом» (Ленин), «маленьким Наполеоном, у которого вскружилась голова» (британский посол Дж. Бьюкенен), «Геростратом-разрушителем» (монархист, правый депутат Думы В.М. Пуришкевич: «Нужно идти не теми путями Герострата, которыми идет современная правящая власть с министром-президентом Керенским»)?..

С высот нынешних дней, однако, видится, что свидетели той поры, выступившие разгоряченными обвинителями, были справедливыми совсем не в полной мере, в их суждениях и осуждениях легко обнаруживаются и предвзятости, и ошибочности, и даже злонамеренности. Кем же, на самом деле, и каким предстал Керенский перед общественностью сто лет тому назад, в те годы, когда Россия ввергалась в две кровавые социальные катастрофы, изменившие ее судьбу на все последующие времена?

 

ПОГЛЯДЫВАЛИ СВЫСОКА: КТО ОН?

 

Трудно поверить, но будущий возмутитель российского спокойствия был в свои юношеские годы тем, кого называли словом «верноподданный», т.е. человеком, возраставшим в духе почитания власти государя императора. О своих «монархических взглядах и юношеском обожании царя» он вспоминал так: «20 октября 1894 года, в день смерти Александра III, я долго заливался горючими слезами, читая официальный некролог, воздававший должное его служению на благо Европы и нашей страны. Я истово молился, выстаивая все заупокойные службы по случаю кончины царя, и усердно собирал в классе деньги с учеников на венок в память царя» (Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте: Мемуары. М.: Республика, 1993. С. 12. В дальнейшем цитируется эта главная книга воспоминаний автора. Другие источники указываются).

Таким его воспитывал и отец Федор Михайлович, который был сыном и внуком священников, сам чуть было не пошедшим по той же стезе: он окончил духовную семинарию. Но после Керенский-старший получил еще и университетский диплом историка и классического филолога, что определило его дальнейший путь: он стал замечательным педагогом, директором Симбирской мужской гимназии и школы для девочек. Однако по воскресеньям и праздникам вся семья (в ней было три дочери: Наталья, Елена, Анна и два сына — Александр и Федор) ходила в церковь. В этом же храме и в эти же годы бывали и Ульяновы, в том числе Владимир, учившийся в гимназии Керенского-отца и много позже ставший непримиримым врагом его сына.

Будущий большевистский вождь Ленин учебу в Симбирске окончил с золотой медалью в тот год (1887-й), когда шестилетний Саша Керенский еще и не помышлял сесть за парту: у него как раз в ту пору началась многомесячная борьба с тяжелым недугом, беспокоившим его всю жизнь, — туберкулезом бедренной кости, из-за чего его больную ногу на полгода упрятали в металлический сапог. Упоминаем об этих малых подробностях всего лишь потому, что, не посчитав нужным их заметить, один из нынешних биографов Керенского (автор его первого и весьма интересного жизнеописания) добавил к вранью о нем других (и без того беспредельному) еще и собственное измышление: ввел в свою книгу сцену о будто бы случавшихся встречах и даже беседах-спорах гимназистов Саши и Володи.

Совсем не разобравшись, могло ли такое быть, писатель фантазирует: «Гимназист Саша Керенский (шестилетний малыш! и еще не гимназист! — Т.П.) интуитивно чувствует, что Володя Ульянов (этому семнадцать. — Т.П.) враждебно настроен к нему. При встрече отводит глаза в сторону. Владимир замкнут, нелюдим, необщителен» и т.д. и т.п. на четырех страницах повествуется о собеседниках, об их совсем невозможных, придуманных разговорах, да еще на политические темы. Сочиненные биографом беседы о братьях Ульяновых ведет в книге и Керенский-отец с малолетним сыном. Когда (будто бы!) им вспомнился казненный в 1887 году Александр Ульянов, малыш вспылил, «введя отца в растерянность», и заявил, что Владимир «может пойти дальше Александра! Я чувствую это!» (Стронгин В.Л. Керенский. Загадка истории. М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2004. С. 14—17).

Листая мемуары современников Керенского и ученые труды, ему посвященные, особенно той поры, когда он уже был в эмиграции, то и дело натыкаешься и на более серьезные сочинялки о нем, наряду с безобидными еще и очень враждебными. И начинаешь понимать: они для того, чтобы и там, за пределами родины, и так и эдак очернять не нравящегося политика. (Тут не на шутку ужаснемся: как расплодился и сегодня, в нынешней информационной войне, такой же бессовестный, непорядочный, построенный на лжи способ ведения политической борьбы!)

Первых победных значений карьера Керенского достигла в те дни, когда он, хоть и весьма преуспевающий адвокат, присяжный поверенный, но известный пока только в кругах профессиональных, неожиданно вовлекается в деятельность масштаба государственного. Осенью 1912 года фракция Трудовой группы Государственной думы (трудовики были в основном выдвиженцами от рабочих и крестьян) предложила Керенскому баллотироваться в депутаты на выборах в 4-ю Думу. «Я никогда, — вспоминал он, — не заглядывал в будущее и не строил политических планов. Вот почему я был захвачен врасплох этим предложением». Позже выяснится, в чем тут дело: оказывается, «другие кандидаты потерпели поражение в ходе предварительной кампании», и к осени 1912 года успешный адвокат, согласившийся участвовать в думских выборах, оказался единственным из 15 новых кандидатов от Трудовой фракции, кого не отвергли.

С этого времени и началась активная (мемуаристы уточняли: «сверхактивная») работа Керенского в новом для него качестве: недавний защитник в политических процессах становится профессиональным политиком и государственным деятелем. Начался отсчет его четырем думским годам, достаточно хорошо освещенным в исторической литературе (в том числе и им самим, автором около семисот статей и двух десятков мемуарно-публицистических книг, изданных за рубежом и у нас). Это было время, в которое как раз и развернулись многогранные таланты вчерашнего адвоката, выдвинувшие его, теперь уже в политических ристалищах, на первые роли (в 1915-м ему доверили возглавить думскую фракцию трудовиков). По свидетельствам современников, выступал он действительно умно, ярко и зажигательно, порой скандально и безоглядно в самых разноликих аудиториях — от думских залов и кабинетов госучреждений до городских площадей, собиравших тысячи митингующих.

Одна из его думских речей едва не привела к «депутатской» дуэли, что прибавило ему известности. Он подверг резкой критике так называемое «Польское коло» — политическую группу в Думе, отстаивавшую автономию Царства Польского, за что ему был брошен вызов Рачковским. Думцы еще помнили, что такая же дуэль двух политиков, да еще из одного лагеря октябристов (А.И. Гучкова с графом А.С. Уваровым) едва не привела к смертоубийству. И Керенский презрительно отверг этот давно устаревший способ решения споров. Думцы поддержали антидуэлянта уважительно и единодушно. Иначе бы конец его только что начавшейся государственной карьере, а история его несостоявшейся дуэли упоминается лишь как пример того, насколько непримиримо остры были споры тех, кому Россия вверила свою судьбу.

Вопреки всем тем, кто много позже, вслед за Лениным, уничижительно обзывал Керенского «адвокатишкой» (хотя и сам Ильич был им же), приведем суждение серьезное и авторитетное, пусть и высказанное (подчеркнем это) одним из его недоброжелателей, — лидером конституционных демократов В.Д. Набоковым (отцом будущего знаменитого писателя, чьи слова мы вынесли в эпиграф). Вспоминая совместную с Керенским службу в качестве народных избранников, он писал: «В большой публике его стали замечать только со времени его выступлений в Государственной думе. Так как он в силу партийных условий фактически оказался в первых рядах и так как он во всяком случае был головою выше той серой компании, которая его в Думе окружала, — так как он был недурным оратором, порою даже ярким, а поводов к ответственным выступлениям было сколько угодно, то, естественно, что за четыре года его стали узнавать и замечать» (Набоков В.Д. Временное правительство // Архив русской революции. Берлин, 1921. Т. 1. С. 34).

В подтверждение этой высокой аттестации и для того, чтобы узнать, какими же были его выступления, к чему звал, чего и как он добивался незадолго до Февраля, прочитаем фрагмент одной из речей, из той, к примеру, что была им сказана 1 ноября 1916 года:

«Господа члены Государственной думы. Страна истекает кровью… Всё новые и новые жертвы приносит народ, но они остаются бесплодными! <…>

Кто создал те условия экономической жизни страны, когда Россия, эта житница государств, вступила в период полной экономической разрухи и дезорганизации всего хозяйства, и когда голодающие массы принуждены выступать с криком “Хлеба!”, и когда вместо хлеба им отвечают свинцовыми пулями? Кто повинен, господа, в том, что мы видим теперь, что в стране все больше и больше возникает настроение уныния и ужаса? Кто бросил народные массы в смятение и кто заставил их, не ведающих своего подлинного врага, искать виновников там, где их нет?

Пока правительство позволяет себе делать в стране то, что оно делает, я спрашиваю вас, господа члены Государственной думы, возможен ли выход из того положения, выход из того тупика, выход из того небывалого затруднения, в котором находится наше государство? <…>

Связав великий народ по рукам и по ногам, заткнув ему рот и завязав ему глаза, они бросили его под ноги сильного врага, а сами, закрывшись аппаратом военных положений, цензур, ссылок и других преследований, они предпочитают в это время исподтишка, как наемные убийцы, наносить удары стране! (Слева бурные рукоплескания; голоса справа: “Где они?” Председательствующий: Член Государственной думы Керенский, призываю вас к порядку.)

Керенский. Где они, эти люди (указывая на места правительства), в предательстве подозреваемые, братоубийцы и трусы?! (Слева бурные рукоплескания; справа голоса: “Что он говорит?”)

Председательствующий: Член Государственной думы Керенский, призываю вас к порядку. (Алексеев, правый депутат: “Это недопустимо позволять. Позор”).

Председательствующий: Член Государственной думы Керенский, я вынужден вас предупредить, что за повторение таких слов я лишу вас слова. Справа шум и голос: Позор). Прошу вас не шуметь (Алексеев: “Я возмущаюсь”; шум). Покорнейше прошу прекратить шум и разговоры».

А Керенский, преодолевая одергивания председателя и выкрики правых, речь продолжал, все более накаляясь и сам:

«Я утверждаю, господа, что в настоящий момент нет большей опасности, нет большего врага, как те, кто, отворачиваясь от страны, вместе с теми, кто не может быть на высоте власти, ведут страну к гибели. Я, господа, утверждаю, что именно это должно быть сказано не только Государственной думе, но и всей стране. <…> Вы должны выполнить основной ваш долг перед страной — вы должны уничтожить власть тех, кто не сознает своего долга. Они (указывая на места правительства) должны уйти, они являются предателями интересов страны (слева рукоплескания, справа шум)».

И далее в таком же духе мастерски выстроенной ораторской риторики, наступательной и возмущенной, словно испытывая терпение реакционных правых, а еще более — председателя Думы, пока тот, словно очнувшись: «Что он говорит?», прервал оратора запретом выступать далее.

Через три дня думцы снова, и опять же неравнодушно, слушают Керенского:

«Разве сейчас не та же самая враждебная стране власть, которая не дает возможности стране знать правду, потому что правда, которую должна знать страна, эта правда должна погубить не Штюрмера (председателя Совета министров. — Т.П.), не отдельных министров, а тот режим и тех, кому они служат.

Марков 2-й. Остановить этого негодяя, что он говорит…»

Вслед за Н.Е. Марковым, главой думской фракции монархистов, Керенского не раз прерывает и председатель: «Член Государственной думы Керенский, прошу вас успокоиться», «Призываю вас к порядку», «Прошу вас воздержаться от резких выражений», наконец «Я вас лишаю слова». Последней ремаркой в стенограммах завершается почти каждое выступление Керенского в те дни. Думцам тогда, может быть, впервые стало ясно: тот, на кого они еще недавно поглядывали свысока, предстал пред ними человеком безоглядно смелым и принципиальным, деятелем государственным, личностью крупного масштаба, которого совсем скоро и вовсе не случайно изберет в свои вожди предвещаемая им революция. А пока Керенский стал лидером тех сил, которые, как он писал, «с конца 1916 года вплоть до революции решительно противодействовали пораженческой пропаганде Протопопова, Ленина».


«РЕВОЛЮЦИЯ НАЧАЛАСЬ!»

 

Это нетерпеливое восклицание Керенский произнес с той же думской трибуны 15 февраля 1917 года, т. е. тогда, когда революции пока еще не было, но ее предвестья ясно виделись многими прозорливцами. «Страна находится уже в хаосе... — говорил Керенский. — Мы переживаем небывалую в исторические времена, в жизни нашей родины смуту, смуту, перед которой время 1613 года кажется детскими сказками! <…> Посмотрите, господа, на этот хаос, посмотрите, что делала власть. <…> Разве эти марионетки, которые приходят сюда для того, чтобы уйти, разве это — реальная власть? <…> Поняли ли вы, что исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно и во что бы то ни стало героическими личными жертвами тех людей, которые это исповедуют и которые этого хотят. <…> Посмотрите на эти зарницы, которые начинают полосовать там и здесь небосклон Российской Империи!»

Эти не впервые высказанные Керенским предостережения прочитали и при дворе Николая II. Возмущенную реакцию царедворцев выразила императрица Александра Федоровна фразой, облетевшей всю Россию: «Керенского надо повесить на первом же фонаре». А впечатлительного императора выступление думца погрузило в тяжкие раздумья: может, прав он? не пора ли добровольно оставить престол? Что он и поторопится сделать тогда же, спустя две недели. Эта царская воля станет печальным итогом тех панических мер, которые предпринимались императором в последние два года. Чтобы утихомирить страну, следовали, по его указам, бесконечные смены министров и премьеров (И.Л. Горемыкина сменил Б.В. Штюрмер, Штюрмера — А.Ф. Трепов, Трепова — Н.Д. Голицын). 8 и 9 декабря 1916 года, не без ведома царя и по приказу министра внутренних дел А.Д. Протопопова, московская полиция разогнала всероссийские съезды Союза земств и Союза городов, запретила съезды кооперативов, занимавшихся продовольственным снабжением воющей страны.

13 декабря председатель Думы М.В. Родзянко объявил, что ему дано предписание проводить дебаты о полицейских действиях Протопопова только за закрытыми дверями, т.е. тайно, секретно. Объявление зал встретил напряженным молчанием. Оно было прервано шумно вышедшим на трибуну Керенским. Дабы не раздражать в очередной раз председателя, он не стал начинать запрещаемую дискуссию, а просто взялся зачитывать еще не всем думцам известные тексты тех резолюций, что были только что приняты съездами Союза земств и Союза городов, послужившие причиной их разгона.

Что же запретили законодательному органу России обсуждать открыто? Керенский начал с чтения резолюции съезда Союза городов, в которой, в частности, говорилось:

«В России всем сословиям, всем классам, всякому единению честных людей вполне ясно, что безответственные преступники, гонимые суеверным страхом, изуверы, кощунственно произносящие слова любви к России, готовят ей поражение, позор и рабство! Россия окончательно прозрела, и грозная действительность открылась перед ее глазами. Жизнь государства потрясена в ее основе, мероприятиями правительства страна приведена к хозяйственной разрухе, а новые меры правительства довершают расстройство и готовят социальную анархию. Выход из настоящего положения, ведущего Россию к несомненной катастрофе, один: реорганизация власти, создание ответственного министерства. Государственная дума должна с неослабевающей энергией и силой довести до конца свою борьбу с постыдным режимом, — в этой борьбе вся Россия с нею. Союз городов призывает Государственную думу исполнить свой долг и не расходиться до тех пор, пока основная задача создания ответственного министерства не будет достигнута».

В этот же день стало известно, что и Союз земств во главе с князем Г.Е. Львовым изложил свою позицию, и она, пишет Керенский, зачитавший ее думцам, оказалась еще более категоричной:

«Историческая власть страны стоит у бездны. Наша внутренняя разруха растет с каждым днем и с каждым днем становится труднее организовать страну в уровень с великими требованиями, которые к ней предъявляет война. Наше спасение в патриотизме, в нашем единении и ответственности перед родиной. Когда власть ставит преграды на пути к спасению, ответственность за судьбы родины должна принять на себя вся страна. Правительство, ставшее орудием темных сил, ведет Россию по пути к гибели и колеблет царский трон. Должно быть создано правительство, достойное великого народа в один из величайших моментов его истории, сильное, ответственное перед народом и народным представительством. Пусть Государственная дума при начатой решительной борьбе помнит о великой ответственности и оправдает то доверие, с которым к ней обращается вся страна. Время не терпит, истекли все сроки для отсрочек, данные нам историей».

Керенский в тот день решительно поддержал высказанное земствами доверие к Государственной думе. «В те черные месяцы, — читаем в его мемуарах, — этот орган народного представительства, конечно же весьма далекий от совершенства, был единственной надеждой России». А далее он приводит сбивчивые от волнения слова председателя Государственной думы М.В. Родзянко, который позже, 13 февраля, в канун возобновления депутатских заседаний, осмелится сказать Николаю II: «Я по всему вижу, что вас повели на самый опасный путь… вы хотите распустить Думу… Еще есть время, еще возможно все изменить и дать стране ответственное правительство. Видимо, этому не суждено сбыться. Ваше величество, вы выражаете несогласие со мной и все останется, как было… Я вас предупреждаю, я убежден, что не пройдет трех недель, как вспыхнет такая революция, которая сметет вас, и вы уже не будете царствовать».

И предвещание Родзянко (не у Керенского ли почерпнутое?), отчаянно и безрассудно брошенное царю, начало сбываться с неостановимою скоростью. В начавшемся 1917-м уже ежедневно стали приходить вести о забастовках, а 23 февраля вспыхнула всеобщая стачка. «На десятках заводов и фабрик, — описывает взрывоопасную ситуацию Керенский, — состоялись митинги и была прекращена работа. По окончании митингов рабочие под звуки революционных песен устремились на улицы города. К полудню они заполнили Сампсониевский проспект, и отряды конной и пешей полиции оказались бессильны сдержать толпу. В два часа градоначальник Петербурга генерал Балк отдал приказ военному командованию подавить бунт». Но сдержать войсками противостояние тысяч возбужденных до предела питерцев уже было невозможно.

Сессия Думы, ставшая в ее истории последней, все эти месяцы, с 1 ноября 1916 по 26 февраля 1917 года, заседаний не прерывала. «Мысли всех депутатов были заняты ожиданием дворцовой революции», — отмечает Керенский. В полночь с 26 на 27 февраля стало известно: царь не послушал Родзянко и своим указом работу Думы все-таки остановил. А утром вспыхнул мятеж в резервных батальонах гвардейских частей. К полудню перестало существовать правительство князя Н.Д. Голицына. «Судьбоносные дни» — так Керенский в мемуарах озаглавил свой рассказ о событиях, в которых ему была уготована роль самая видная и самая ответственная.

Председатель Думы Родзянко в эти дни предпринимает новые попытки образумить власть имущих. В телеграмме, посланной царю в Ставку, он пишет: «В столице анархия. Правительство парализовано. На улицах беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя…»

Вслед за этой телеграммой другая: «Гражданская война началась и разгорается. Повелите немедленно призвать новую власть на началах, доложенных мною вашему величеству во вчерашней телеграмме. Повелите отмену вашего высочайшего указа, вновь созвать законодательные палаты. Возвестите безотлагательно высочайшим манифестом. Государь, не медлите. Если движение перебросится в армию, восторжествует немец, и крушение России, а с ней и династии неминуемо. От имени всей России прошу ваше величество об исполнении изложенного. Час, решающий судьбу вашу и Родины, настал. Завтра может быть уже поздно».

Еще до монаршего указа Государственная дума и сама готовилась то ли к роспуску, то ли к приостановке деятельности. Но прежде ей-таки удалось 27 февраля создать свой орган исполнительной власти — Временный комитет с включением в него представителей всех партий, кроме правых. Включенный в новый орган власти Керенский комментирует: «Эти правые депутаты, которые незадолго до того держались предельно вызывающе, неожиданно исчезли с политической арены». После острых обсуждений к ночи этого дня Комитет, наконец, оповестил страну о единогласно принятом решении «взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка».

А в это время там, за окнами Таврического дворца, светившимися до самого рассвета, не спал и Петроград: по всей столице всё громче шумели массовые демонстрации и стачки, требовавшие того же, что и съезды Союзов городов и земств. Керенский, рассказывая об этих днях, привел цифры: «Если в 1916 году по всей стране прошли 243 политические забастовки, то за первые два месяца 1917 года их число составило 1140».

Однако день начала революционного переворота 28 февраля (12 марта по новому стилю) 1917 года настал в России совсем неприметно и обыденно, так, что не сразу было понято: событие историческое уже свершилось. Как вспоминает Керенский, «величайший в истории России перелом» назревал долго, но «произошел ровно в 72 часа! Между началом — совершенно неожиданным — восстанием Волынского полка на заре 27 февраля и отречением императора 2 марта прошло ровно три дня. В эти три дня — вне человеческой воли и помимо человеческого сознания — совершилось настоящее человеческое чудо: не только погибла монархия, не только был взорван весь административный аппарат империи, но исчезли также — политическая власть и социальная мощь вчера еще господствовавших классов и сословий!» («О революции 1917 года» // Новый журнал. Нью-Йорк, 1947. № 15. Републикация в книге: Керенский А. Потерянная Россия. М.: Вагриус, 2007. Сост. Т.Ф. Прокопов. С. 254—255).

Для Керенского этот день ознаменовался его подвигом, пусть малым, но оказавшимся и благородным, и гуманным — по крайней мере, таким он был замечен и описан свидетелями. С группой вооруженных солдат узнаваемый всеми думский депутат не вошел, а возбужденно ворвался в переполненный людьми Екатерининский зал Таврического дворца, чтобы разоружить охрану и тех, кто еще сохранял верность царю. Туда привели и арестованного главу министерства внутренних дел А.Д. Протопопова. «Не сметь прикасаться к этому человеку!» —властно и актерски прокричал Керенский, спасая министра (своего земляка-симбирца) от готовящейся расправы. «Все замерли… — пишет свидетель этой очень театральной сцены. — И толпа расступилась… Керенский пробежал мимо, как горящий факел революционного правосудия, а за ним влекли тщедушную фигурку в помятом пальто, окруженную штыками» (Шульгин В.В. Годы. Дни. 1920. М., 1990. С. 465). Протопопов через год все-таки будет казнен, но — большевиками в группе других министров.

В тот первый день разгорающегося революционного Февраля и опять в Екатерининском зале последовал еще один такой же эпизод с участием Керенского: солдаты набросились на другого арестанта — на бывшего военного министра В.А. Сухомлинова. Разъяренная толпа, сорвав с генерала погоны, готова была тут же расправиться и с ним, потому что считала его главным виновником неудач на фронте. «В эту минуту, — вспоминает думец Шульгин, — подоспел Керенский. Он вырвал старика из рук солдат и, закрывая собою, провел его в спасительный “павильон министров” (помещение, где содержались арестованные. — Т.П.). Но в ту же минуту, когда он его запихивал за дверь, наиболее буйные солдаты бросились со штыками… Тогда Керенский со всем актерством, на какое он был способен, вырос перед ними: “Вы переступите через мой труп!” И они отступили» (Там же. С. 287). Позже суд приговорит Сухомлинова к смертной казни, но в мае 1918 года его странным образом амнистируют большевики, и он благоразумно совершит побег в эмиграцию.

Тем временем революционный Февраль (заметим: пока без большевиков — их вождь Ленин прибудет из Швейцарии в апреле) набирал силу, продолжал расширяться, устанавливая свои нововведения повсеместно. В столице затихали перестрелки, начались братания войск с восставшим народом. «Хорошие вести поступали из Москвы», — вспоминает Керенский, а затем — «сообщения о распространении революции стали поступать из сотен городов страны, движение приобрело общенациональный характер. Все это настоятельно вынуждало нас ускорить формирование нового правительства». К вечеру 1 марта Временный комитет завершил подготовку правительственного манифеста, определив состав кабинета министров. Позже узналось, что кое-кто из думцев, которым было предложено войти в правительство, выставили условие своего согласия: пост в кабинете должен быть предоставлен и Керенскому, едва ли не самому активному комитетчику.

Вечером 2 марта была обсуждена и принята, а утром следующего дня опубликована «Декларация Временного правительства о его составе и задачах». Это был первый документ новой власти, в котором читаем:

«Граждане! Временный комитет членов Государственной думы при содействии и сочувствии столичных войск и населения достиг в настоящее время такой степени успехов над темными силами старого режима, который позволяет ему приступить к более прочному устройству исполнительной власти.

Для этой цели Временный комитет Государственной думы назначил министрами первого общественного кабинета следующих лиц, доверие к которым страны обеспечено их прошлой общественной и политической деятельностью:

Председатель Совета министров и министр внутренних дел — князь Г.Е. Львов.

Министр иностранных дел — П.Н. Милюков.

Министр военный и морской — А.И. Гучков.

Министр путей сообщения — Н.В. Некрасов.

Министр торговли и промышленности — А.И. Коновалов.

Министр финансов — М.И. Терещенко.

Министр просвещения — А.А Мануйлов.

Обер-прокурор Святейшего Синода — В.Н. Львов.

Министр земледелия — А.И. Шингарев.

Министр юстиции — А.Ф. Керенский».

Заметим: Керенским министерский список замыкается. Но к лету 1917-го придут публикации документов о других составах Временного правительства, где его имя новые списки возглавит. Позже он напишет благодарно и уважительно о своих товарищах, с кем разделил бремя ответственности за государственные решения начальных месяцев революции: «Имена руководителей первого республиканского правительства служат символами той России, которая столь мужественно боролась за собственное существование как свободного, независимого государства» (Керенский А.Ф. Русская революция. 1917. М.: Центрполиграф, 2005. С. 9).

 

 

ОТ МОНАРХИИ К РЕСПУБЛИКЕ

 

Главу «Первые месяцы революции» в мемуарах «Россия на историческом повороте» Керенский открыл тютчевскими строками:

 

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был —

И заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил!

 

«Не раз перечитывал я эти строки во дни своей молодости, — размышлял любивший поэзию Керенский, когда-то и сам пописывавший стихи (они сохранились в его американских архивах), — но лишь после падения монархии до меня дошел их подлинный смысл. Благословен человек, которому выпадает на долю пережить роковые поворотные годы в мировой истории, ибо он получает возможность заглянуть в глубь истории человечества, стать свидетелем того, как разрушается мир старый и возникает новый. Он видит, что в основе своей развитие жизни определяется не столько экономическими “законами”, сколько столкновением воли разных людей, их противоборством в попытке создать новую жизнь на обломках старой».

Честолюбивый Александр Федорович не скрыл здесь и прежде таимое: он, конечно же, был весьма утешен (пусть хоть и тщеславно), даже горд тем, что попал в число избранников первого революционного правительства и с ними оказался в самом пекле важнейших политических событий XX века — «с момента падения монархии в феврале 1917 года до наступившего в октябре того же года краха свободной России», т. е. в том их «фокусе, вокруг которого бушевал водоворот человеческих страстей и противоречивых амбиций и шла титаническая борьба за создание нового государства, политические и социальные принципы которого коренным образом отличались от тех, что определяли жизнь прежней Российской империи».

Развертывая и поясняя главную цель: «создать завершенную структуру нового государства», Керенский пишет, что тогда же из тысяч задач и проблем были выделены первоочередные векторы масштабной программы, которой далее будет подчинена вся деятельность Временного правительства: 1. Продолжить защиту страны (развязанная Германией война хоть и вяло, но все еще продолжалась на всех шести фронтах). 2. Воссоздать по всей стране действенный административный аппарат. 3. Провести необходимые коренные политические и социальные реформы. 4. Подготовить путь для преобразования России из крайне централизованного государства в федеративное.

Как юрист, как министр юстиции он понимал, что осуществить эту революционную программу могло только «демократическое правительство, основывающее свою деятельность на законе и социальной справедливости». Поэтому разъяснению государственных проектов он посвящал в те дни многие из своих политических выступлений, имевших значение принципиальное не только для него. В частности, выступая 26 марта 1917 года в Совете солдатских депутатов, он, требуя понимания и поддержки, заявил: «Я не уйду с этого места, пока не закреплю уверенности, что никакого строя, кроме демократической республики, в России не будет (последние слова министра покрываются бурными аплодисментами, переходящими в овацию)» (Керенский А.Ф. Дневник политика. М.: Интелвак, 2007. Сост. Т.Ф. Прокопов. С. 91). А в мемуарах пояснил, к чему далее привел весь ход событий: «Вопрос был решен, монархия и династия стали атрибутом прошлого. С этого момента Россия, по сути дела, стала республикой, а вся верховная власть — исполнительная и законодательная — впредь до созыва Учредительного собрания переходила в руки Временного правительства».

Чего ждали от новой власти и от него, Керенского, игравшего в правительстве все более ответственные роли? Что из грандиозных замыслов ему осуществить удалось и что осталось лишь провозглашенным в его бесчисленных речах 1917 года? К воспоминаниям и размышлениям о главном свершении своей жизни он возвращался постоянно, написал об этом за полвека эмиграции около тысячи статей и многих книг (три из них будут изданы тогда же, в 1917-м, вместе с двумя его биографиями). Из тех восьми месяцев, в которые страну возглавляло Временное правительство, редко какой день остался неописанным свидетелями и неисследованным учеными. Из неисчислимого множества больших и малых событий, наполнявших исторические дни России, скажем лишь о тех, которые Керенский сам выделил как важнейшие и для него, и для страны, а также о тех, которые он назвал спорными и недостаточно исследованными.

Главным итогом Февральской революции (по определению Керенского, «демократической и всенародной») он справедливо считал то, что в России впервые за ее тысячелетнюю историю установился строй свободы, равенства и социальной справедливости (статья «О революции 1917 года»). Фундаментом новой демократии стали «все гражданские и политические права человека и гражданина». «Я категорически утверждаю, — писал он в год тридцатилетия «своего» Февраля, словно отвечая сразу десяткам своих обвинителей, нынешним и будущим, — что Временное правительство, опираясь на все здоровые и демократические силы государства, целиком выполнило свой долг: после падения монархии в кратчайший срок весь государственный, административный и хозяйственный аппарат государства был перестроен на твердых началах политической и социальной демократии. Никакая дальнейшая демократизация была невозможна — она бы вела к абсурду; через абсурд к — диктатуре» (что позже как раз и продемонстрировали миру большевики).

Вспоминая, Керенский пишет: «Нас было одиннадцать, “десять министров-капиталистов” и один “заложник демократии”» (это он о себе. — Т.П.). Именно такому «капиталистическому» составу Временного правительства удалось во многом успешно осуществить «задачи нечеловеческой трудности», преодолев сопротивление Совета рабочих и солдатских депутатов, топившего решения в непрофессиональной говорильне. Из тогда осуществленных новаторских экономических и политических реформ назовем самые важные (те, которые в октябре не только не отменят, а подхватят и разовьют отнявшие власть у Керенского большевики). Кабинет министров упразднил нетрудовое землепользование и земледелие, подготовил положение о самоуправлении земств и городов на основе всеобщего избирательного права, установил рабочий контроль на фабриках и заводах, предоставил широкие права профсоюзам, ввел восьмичасовой рабочий день на всех казенных заводах, разработал основы самого современного кооперативного законодательства, дал солдатам все права граждан вне строевой службы, положил начало переустройству империи в федерацию свободных народов.

(В порядке отступления прервемся, чтобы напомнить: даже Ленин, явившись 4 апреля из эмиграции в Петроград, вынужден был признать: «Россия ныне самая свободная страна в Европе». А в преддверии октябрьского переворота заявил: Февральская революция «сделала то, что в несколько месяцев Россия по своему п о л и т и ч е с к о м у строю догнала передовые страны» (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 198). Т. е., восклицает тут Керенский, большевистский вождь «на штурм Февраля шел под прикрытием Февраля же!»; «И народ — получил! Получил вместо полной свободы и вполне демократической республики Февраля — самую полную и вполне тоталитарную диктатуру Октября»).

Из осуществляемой правительственной программы, вспоминает Керенский (напомним: профессиональный юрист), законодательное социально-политическое реформирование было для министров сравнительно легким. А многотрудным для них, политиков без хозяйственно-административного опыта, явилось управление (они с ним едва справлялись), «в узком смысле слова, — пишет Керенский, — правительственная деятельность, требовавшая в хаосе революционного взрыва весьма сильного административного и полицейского аппарата, который еще нужно было создать. Нужно было создать технический аппарат и нужно было восстановить авторитет власти». Немаловажно при этом отметить, что возглавившая страну буржуазно-демократическая власть, к ее чести, верно тогда избрала главные направления своей государственной деятельности — политику национального единения и смягчения классовых антагонизмов, предотвращения гражданской войны, политику сотрудничества всех партий, политику компромисса, соглашений и взаимных уступок.

Внимание мемуаристов (о чем сам Керенский скромно умалчивал) остановило еще одно обстоятельство: в дни Февраля не премьер Г.Е. Львов, а именно он, единственный социалист в правительстве, оказался самым нужным, востребованным более, чем кто-либо другой. Керенского всюду ждали, без него решения не принимались. Один из его соратников не без иронии вспоминает, что каждому, кто в те дни являлся в Таврический дворец со своими вопросами и проблемами, «предстояло разрешение самой трудной задачи: поимки вездесущего и всюду отсутствующего товарища Керенского… После долгих часов взволнованного ожидания и непрерывного заглядывания во всевозможные фракции и комиссионные заседания, нам удалось атаковать Керенского не то в коридоре, не то в какой-то проходной комнате, через которую он несся со своею свитою, явно боясь, как бы его не остановили и не задержали». Это написал Федор Августович Степун, писатель и философ, входивший в те дни в секретариат Керенского (Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. Лондон, 1990. Т. 2. С. 33—34).

Забывая о еде, сне и отдыхе, Керенский порой сутками не выходил из Таврического дворца. Хоть и в напряженной спешке, но продуманно и капитально создавались в те «судьбоносные дни» первые законы, первые манифесты, первые декреты и первые органы демократической власти, пытавшейся навсегда утвердить приход в Россию дотоле небывалой эпохи.

В числе первых правительственных актов Керенский лично добился принятия 12 марта политически важного, по его мнению, декрета об отмене смертной казни: «Нет гильотины в арсенале нашей государственности!» И это узаконенное решение приветствовалось «с одобрением по всей стране». «Легко и радостно теперь отменить смертную казнь, — телеграфировал тогда в свою киевскую газету думец В.В. Шульгин. — Легко еще потому, что нынешний министр юстиции А.Ф. Керенский, которого нам удалось близко рассмотреть в эти страдные дни, когда нежданно-негаданно поток взволнованных масс обрушился на Государственную думу, в эти и страшные, и великие дни — А.Ф. Керенский показал себя действительно благородным, культурным человеком» («Киевлянин». 1917. 16 марта).

Однако осуществление этого правительственного акта, утвержденного и всенародно одобренного, встретило трудно преодолеваемые препятствия: в революционной стране повсюду хозяйничал «человек с ружьем». Министру юстиции, и не только ему, пришлось долго и доказывать, и отстаивать правоту своего гуманного решения. Ему, которого считали идеалистом и мечтателем, казалось, что «падение старого режима со всем его тяжким прошлым освободит от крови и насилия, предаст забвению старые счеты и старые распри». Он рассчитывал, отменяя смертную казнь, что символом примирения станут «всеобщая политическая амнистия, вернувшая в Россию всех политических эмигрантов, освободившая всех политических заключенных» (их немедленная и полная амнистия явилась актом правительства, на котором значится: № 1).

Но вскоре властям пришлось убедиться: что-то сделано не так, потому что среди пополнивших ряды врагов Февраля оказались как раз те, кого выпустили из тюрем, возвратили из ссылок. А самую яростную враждебность проявили большевики. «Им тогда уже хотелось крови, — вспоминал Керенский, — а этой крови правительство ни за что не хотело допустить — какой угодно ценой! В этой России бушующих страстей первая кровь “революционного трибунала” вызвала бы ее потоки по всей России. Мы с нетерпением ждали спасительного перелома в психологии потрясенного событиями народа. Верили в этот перелом и его дождались. А в ожидании, работая день и ночь, Временное правительство подвело под Россию новый политический и социальный фундамент» («О революции 1917 года»).


ТРИ КРИЗИСА ВЛАСТИ

 

Министрам всего месяц довелось поработать в атмосфере победного воодушевления, звавшего их к самоотверженной деятельности. В апреле Временное правительство было поражено первым кризисом. Его главной причиной стала антиправительственная позиция в вопросе о войне и мире, занятая П.Н. Милюковым. Глава внешнеполитического ведомства, как только принял министерский портфель, взялся осуществлять программу внешней политики давно устаревшую. «Та Россия, — пишет Керенский, — где ежедневно торжественно обсуждался вопрос о Дарданеллах, о водружении креста на куполе Святой Софии (в Константинополе. — Ред.), та Россия, в которой бесконечно доказывалась необходимость вести войну до победного конца, прекратила свое существование 12 марта 1917 года» («Русская революция. 1917». С. 124). По мнению британского посла Джорджа Бьюкенена, Милюков оставался сторонником войны завоевательной, империалистической, в то время как Керенский тоже был за то, чтобы войну продолжать, но — защитительную для России.

Согласие с Милюковым было найдено лишь в одном: «Россия — географический стержень истории — должна существовать в мощи и силе, кто бы ею ни правил». Это будет написано Керенским в 1943 году, в мемуарно-некроложном очерке «П.Н. Милюков». О своем соратнике, иногда друге, чаще политическом противнике он тогда же уважительно напишет: «Отсюда его всем нам завещание: быть на сторожевой службе России — как бы она ни называлась — беззаветно, безропотно и до последнего вздоха» (Новый журнал. 1943. № 5).

Временное правительство, наслушавшись дискуссий, вызывавших по всей стране протесты, 27 марта прервало споры декларацией, в которой заявило: «Цель свободной России — не господство над другими народами, не отнятие у них национального достоинства, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов». Единственным, кого эти принципы не удовлетворили, был тот, кому доверили управлять иностранными делами, — Милюков. Он, правда, опубликовал этот документ правительства в своей газете «Речь», но с непозволительным комментарием: декларация «ничем не связывает министра, определяющего внешнюю политику».

Как пишет Керенский, в результате этого заявления серьезно пострадал «с трудом укреплявшийся авторитет самого Временного правительства». Милюкову был предложен другой пост в кабинете — министерство просвещения, который он 25 апреля демонстративно отверг. Вслед за ним в отставку подал и военный министр А.И. Гучков: этому дали понять, что он «не в силах препятствовать хаосу, развалу армии и флота». Протест вызвала и его пораженческая, по сути предательская по отношению к союзникам, позиция (им неразборчиво, как считали тогда, перенятая у большевиков): он утверждал, что «революция могла быть спасена лишь союзом с немцами, сепаратным миром» («Новое русское слово». 1957. 31 марта), т.е. надо было предать союзников по этой войне.

Вопрос о преемнике Гучкова оказался особенно острым. Г.Е. Львов, проведя консультации с командующими фронтов, вызвал к себе Керенского. «С точки зрения всех командующих, — сказал премьер, — только вы являетесь подходящим кандидатом… Нам нужен человек с вашим положением, которому доверяют страна и армия. Ваш долг — согласиться занять этот пост, и вы не вправе отказываться». Не ожидавший такой резкой перемены в своей деятельности, Керенский тоже решил прежде посоветоваться с верховным главнокомандующим М.В. Алексеевым. На вопрос: «А нет ли у вас кандидата из военных?» — генерал ответил: «Мы полагаем, что в нынешний момент пост военного министра не должен занимать генерал». И был прав, как позже отметят историки: в условиях революции армейскими проблемами в правительстве должен заниматься авторитетный политик.

Правительственный кризис апреля 1917 года привел к созданию первого коалиционного кабинета. В него помимо Керенского (он к этому времени представлял социалистов-революционеров) вошли лидеры левых партий и Совета рабочих и солдатских депутатов: трудовик П.Н. Переверзев, народный социалист А.В. Пешехонов, эсер В.М. Чернов, меньшевик И.Г. Церетели. «Новое коалиционное правительство, — подвел итог Керенский, — впервые после революции получило возможность управлять, требовать и приказывать», не согласовывая своих действий с Советом. Таким образом, двоевластию первых месяцев революции был положен конец.

Новый военный министр начал свою деятельность с поездок по фронтам: там требовались срочные меры против деморализации войск, участившегося дезертирства и расправ с офицерами, а еще более — против пораженчества в войне. По словам Керенского, гучковская и «большевистская зараза быстро распространялась по телу армии», «были роты, полки и даже целые дивизии, где доминировали большевистские пораженцы и платные германские агенты», где приказы не выполнялись, где правили демагоги и приспособленцы.

Как вспоминает Керенский, в эти месяцы, тяжелые и для армии, и для страны, премьер Г.Е. Львов, как правило, к нему обращался «с просьбой отправиться в тот или иной район беспорядков, с тем чтобы живым словом сбить волну анархических настроений и оказать моральную поддержку здоровым и созидательным силам». Именно в ту пору кем-то придумалась и к Керенскому приклеилась кличка «главноуговаривающий русской революции», против которой, кстати, он не только не возражал, но и соглашался с нею.

«Позер!» — хоть и редко, но кричали ему на иных митингах не желавшие понимать, что актерствует он для них же, пытаясь ораторскими приемами что-то в речи выделить, особо подчеркнуть или, в конце концов, просто завлечь и увлечь. «Ура! Слава!» — это взрывалась им покоренная другая (наибольшая) часть толпы, которая после митинга поднимала его на руках и восторженно несла к автомобилю.

Как происходили эти запоминающиеся действа, позже расскажет один из самых к Керенскому в то время приближенных — Ф.А. Степун, главный редактор газеты «Армия и флот свободной России». Он много раз сопровождал военного министра в его поездках по армейским частям и видел: «Успех Керенский имел на фронте потрясающий», а когда был «в ударе», то действовал магнетически даже на очень враждебно настроенных. Стоя в своем шестиместном автомобиле, окруженный сгрудившимися вокруг него фронтовиками, говорил он слова, казалось бы, очень простые, но были они разогреты его волнением и страстью, что тотчас передавалось всем ему жадно внимавшим.

Вот каким Керенский запомнился мемуаристу:

«Его широко разверстые руки то опускаются к толпе, как бы стремясь зачерпнуть живой воды волнующегося у его ног народного моря, то высоко подымаются к небу. В раскатах его взволнованного голоса уже слышны столь характерные для него исступленные всплески. Заклиная армию отстоять Россию и революцию, землю и волю, Керенский требует, чтобы и ему дали винтовку, что он сам пойдет впереди, чтобы победить или умереть. Я вижу, как однорукий поручик, нервно подергивая лицом и телом, стремительно подходит к Керенскому и, сорвав с себя Георгиевский крест, нацепляет его на френч военного министра. Керенский жмет руку восторженному офицеру и передает крест своему адъютанту: в благотворительный фонд. Приливная волна жертвенного настроения вздымается все выше: одна за другой тянутся к Керенскому руки, один за другим летят в автомобиль Георгиевские кресты, солдатские, офицерские. Бушуют рукоплескания. Восторженно взвиваются ликующие возгласы “За землю и волю”, “За Россию и революцию”, “За мир всему миру”» (Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. Т. 2. С. 77).

Для армии выступления министра были ничуть не менее действенными, чем им же в те дни подписанные приказы об ответственности за уклонение от воинской службы и «О правах военнослужащих». В них говорилось о восстановлении права офицеров прибегать к дисциплинарным мерам, включая использование силы в случаях нарушения субординации во время боевых действий на фронте. Они оказались очень своевременными: тогда готовилось вместе с союзниками июньское наступление и «вся Россия пребывала в лихорадочном ожидании: пойдут ли войска вперед?» («Русская революция. 1917». С. 202). «Пойдут!» — вот то главное, что удалось выявить военному министру во время объездов войск, державших позиции. Фронт (особенно там, где он побывал) худо-бедно восстанавливался, удерживая германцев (им тоже воевать надоело, и они все чаще вступали в братание с русскими солдатами). «В полках, — пишет Керенский, — прекратились бесконечные митинги, и солдаты, уставшие от долгой праздности, вернулись к выполнению своих повседневных обязанностей» — к несению боевой службы.

Дни лета 1917-го были отмечены еще одним событием: случилась первая и единственная встреча Керенского с «земляком» Лениным. Произошло это на Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, где 9 июня военный министр и вождь экстремистской партии обменялись резкими выступлениями друг против друга. Ленин, выслушав заявление меньшевика И.Г. Церетели о том, что в России нет политической партии, готовой взять власть, сказал: «Я отвечаю: “Есть! Ни одна партия от этого отказываться не может, и наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком”» (Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5 изд. Т. 32. С. 267). Как вспоминает участник этого съезда Степун, «Ленину с большим ораторским подъемом и искренним нравственным негодованием возражал сам Керенский. С легкостью разбив детски-примитивные положения Ленина, он все же не уничтожил громадного впечатления от речи своего противника, смысл которой заключался не в программе построения новой жизни, а в пафосе разрушения старой».

Об этом дне оставил воспоминания и Керенский: «Не знаю, о чем думал Ленин, слушая меня. Даже не знаю, слушал ли он или прислушивался к реакции присутствующих. Он не дождался конца моей речи, покинул зал с опущенной головой, с портфелем под мышкой, почти незаметно прошмыгнув между рядами» («Русская революция. 1917». С. 200). Вслед за Лениным ушли его соратники: их с нетерпением ждали в другом месте — там, где уже наспех готовилось вооруженное выступление против Временного правительства.

Вырвать власть у «временных» — эта решимость, заявленная большевиками на съезде Советов, вызвала новый правительственный кризис. «Кризис неслыханных размеров надвинулся на Россию…», — писал Ленин (Полн. собр. соч. Т. 32. С. 362). 3—5 июля ленинцы решились на самоубийственное восстание, что явилось полной неожиданностью для Керенского. Соратники предостерегали его от «правой» опасности, когда из правительства 2 июля вышли сразу три кадета: А.А. Мануйлов, В.Н. Шаховской и А.И. Шингарев. Но гроза прогремела с прямо противоположной стороны — слева: большевики, впервые не таясь, выступили открыто против «временных».

Неожиданностью для Временного правительства стала и враждебность, проявленная к нему лидерами Совета рабочих и солдатских депутатов. Б.В. Савинков, правая рука Керенского в военном министерстве, презрительно обозвал этот все более обольшевичивавшийся орган власти «Советом рачьих, собачьих и курячьих депутатов». Он пытался предупредить, предостеречь министра о чрезвычайной опасности слева, обратить его внимание на то, что совсем уже скоро станет ясно всем.

3 июля начались демонстрации солдат и рабочих в Петрограде под лозунгами «Долой 10 министров-капиталистов!», «Вся власть Советам!» На экстренном заседании ЦК РСДРП(б) было решено возглавить антиправительственные вооруженные выступления. Перед демонстрантами, собравшимися у особняка Кшесинской (здесь ночью заседали большевики), 4 июля выступил с речью Ленин. Чтобы усмирить большевистский мятеж, Временное правительство вызвало войска с фронта. Петроград был объявлен на военном положении.

Все это Керенский узнал и увидел 5 июля, когда вернулся в Петроград из инспекционной поездки на Западный фронт. «В тот вечер, — пишет он, — на улицах столицы совершенно неожиданно появились грузовики с вооруженными солдатами и матросами. На флаге, развевавшимся над одним из грузовиков, были начертаны слова: “Первая пуля — Керенскому!” Эти вооруженные люди намеревались схватить меня в здании министерства внутренних дел, где я заседал вместе с другими министрами». И далее самое неожиданное и важное, что открылось в те дни: «Требуя свержения Временного правительства и призывая к неподчинению военным приказам, немцы и большевики выступили заодно».

До сих пор не раскрыто, случайной или спланированной была одновременность двух событий, произошедших 3—6 июля, которыми, как вспоминает Керенский, «Россия была потрясена и ошеломлена»: «скомбинированным ударом — большевистской попыткой “прорвать внутренний фронт” в Петербурге и действительным прорывом фронта 11-й армии немцами у Тарнополя». «Ленинский удар в спину революции», отмечает он, был отбит «почти мгновенно»: уже через день правительственные войска заняли «ленинскую цитадель» — особняк Кшесинской. По распоряжению военного министра тогда были арестованы вожаки восстания Л.Д. Троцкий, Ф.Ф. Ильин (Раскольников), Л.Б. Каменев, М.Ю. Козловский, А.В. Луначарский, А.М. Коллонтай и другие. Избежали ареста Ленин и Г.Е. Зиновьев, успевшие скрыться в Финляндии. Однако напугали большевики многих.

Хоть и не удалась первая попытка ленинцев свергнуть Временное правительство, но беспокойства вызвала большие. Испуганный премьер Г.Е. Львов, слывший деликатным миротворцем, устраивавшим и левых, и правых, срочно запросил отставку, а уходя, сказал: «Для того, чтобы спасти положение, надо было разогнать Советы и стрелять в народ. Я не мог этого сделать. А Керенский это может». И предложил его вместо себя. Но Львов ошибался, говоря, что выбранный им преемник может и «разогнать», и «стрелять», что означало бы выступить диктатором. Гуманист и демократ Керенский так же, как и князь, был решительным противником любой диктатуры. Он и против бунта Корнилова, как увидим далее, выступит только для того, чтобы не дать восторжествовать диктатуре генеральской, которая, как он считал, пострашнее любой другой.

Объявленный «правительством спасения революции», второй коалиционный кабинет был сформирован 8 июля. Керенского в нем избрали председателем с оставлением за ним поста военного и морского министра. В состав коалиции наряду с известными (Н.В. Некрасов, ставший заместителем председателя, М.И. Терещенко, А.В. Пешехонов, В.М. Чернов) вошли восемь новых политических фигур. Однако и этому кабинету не удалось вывести страну из состояния разрухи, войны и противоборства полярных политических сил: на это требовались годы неустанной работы, причем в условиях мирных.

Керенский, встревоженный более чем когда-либо, созывает 12 августа Государственное совещание. В Большом театре Москвы собралось около двух тысяч представителей партий, организаций, интеллигенции, военных, духовенства. Слушавший их выступления Керенский сперва радовался, думая, что все они за общее согласие, за укрепление власти, за упразднение Советов, то и дело вмешивавшихся в управление страной. Но после трехдневных заседаний стало ясно и ему: единодушие только кажущееся.

13 августа на привокзальной площади группа митингующих устроила демонстративное чествование прибывшего на совещание верховного главнокомандующего Л.Г. Корнилова, повторенное и на другой день уже в Большом театре. Правда, здесь поднялась с мест лишь часть зала, а другая, солдатская, аплодисментами взорвалась лишь тогда, когда на сцене появились Керенский и члены Временного правительства. При этом одни кричали «Да здравствует революция!», другие — «Да здравствует генерал Корнилов!» Находчивый Керенский тут же прервал эту «борьбу двух демонстраций» примирительным жестом, одобрительно встреченным залом: он предложил приветствовать в лице генерала «мужественного руководителя сражающейся армии, борца за свободу и родину».

Керенский выступил на этом совещании с речью самой откровенной из всех, которые он когда-либо произносил. В какой-то момент у него вдруг вырвалась фраза, поразившая исповедальной искренностью вовсе не политика, а просто человека на грани нервного срыва, до предела утомленного борьбой, преодолением нескончаемых препятствий, уставшего от напряженных исканий доводов за и против, от пламенных уговариваний, гроссмейстером которых его считали. Едва слышно он произнес: «Какая мука все видеть, все понимать, знать, что надо делать, и сделать этого не сметь!» — и на целую минуту замолк, борясь с волнением. В этой паузе любимец толпы позволил залу впервые почувствовать, насколько сильна и опасна переживаемая им «агония воли».

«Я умер, меня уже нет. На этом Совещании я умер», — не удержался он от откровений, когда, вернувшись в столицу, беседовал со своим помощником Савинковым. Всю жизнь от него требовали одного: в каждый миг оставаться сильным — даже если и не быть таковым, то хотя бы казаться.

Керенский и на склоне своей жизни вспоминал тот день, в который ему впервые не удалось скрыть свои тревоги и слабости. Пытаясь их объяснить и оправдать, он в мемуарах написал о том, что с трибуны совещания ему тогда явственно увиделись две России — «раздвоенная душа Февраля»: «Вся радуга политических мнений, вся гамма общественных настроений, все напряжение внутренней борьбы, вся сила патриотической тревоги, вся ярость социальной ненависти, вся горечь накопившихся обид и оскорблений, — всё это бурным потоком стремилось на сцену, к столу Временного правительства. От него требовали, его обвиняли, ему жаловались, ему хотели помочь, от него ждали какого-то чудесного слова. Каждая из двух Россий хотела, чтобы Власть была только с ней».

И.А. Бунин, внимательно следивший за ходом московского совещания, записал 14 августа 1917 года в свой дневник: «Царские почести Керенскому, его речь — сильно, здорово, но что из этого выйдет? Опять хвастливое красноречье…»

Государственное совещание, действительно, желаемых результатов не дало, а только с еще большей остротой вынесло на поверхность то, что таилось, что к чему-то готовилось. Не прошло и месяца, как понадобилось снова перепоручать правительственные портфели: 26—30 августа страну всполошил мятеж Корнилова. Даже и сейчас историки осторожничают, когда рассуждают о том, кто же был более прав: доблестный генерал, жизни не щадивший в сражениях ради новой России, но вдруг вовлеченный в политические распри, или все-таки Керенский, не менее генерала желавший России избавиться от терзавших ее смут и стать демократической, свободной республикой? Не станем брать на себя смелость отвечать на эти вопросы: ими компетентно занимаются историки много лет. Любознательным же читателям назовем из документальных источников лишь один, но зато из числа самых интересных: он стал лишь недавно доступным всем.

Керенский в апреле 1918 года издал в Москве книгу «Дело Корнилова» (см. републикацию: «Дневник политика». М., 2007. Издана и еще одна републикация: «Прелюдия к большевизму». М.: Центрполиграф, 2006, но она — перевод с английского, что странно: есть же русский авторизованный текст стенограммы). Протокол допроса и показаний по делу Корнилова, которые премьер давал следственной комиссии 8 октября 1917 года, был ему доставлен на просмотр за несколько дней до Октябрьского переворота большевиков. Прежде чем поставить подпись и сдать рукопись в набор, Александр Федорович счел нужным включить в текст свои обстоятельные комментарии, добиваясь, чтобы в книге как можно меньше осталось недоговоренностей и неточностей.

Едва ли не сразу после генеральского путча Керенского стали обвинять и в зависти, и в ненависти к Корнилову. Но это не соответствует действительности, говорит нам эта книга. Да, Александр Федорович написал о генерале много отрицательного, однако в этом, как он поясняет, «увидели больше, чем я хотел сказать», и потому счел долгом особо заявить о том, что «никогда не сомневался в любви его к Родине», что «не в злой воле, а в великой политической неопытности причина его поступков, грозивших государству немалыми потрясениями». А позже, в мае 1919 года, он сформулировал свой главный вывод: «Заговор и восстание Корнилова открыли двери большевикам!» Это политическое резюме Керенский повторит, дополнив и уточнив, также в ряде других публикаций. Например, в статье «Заговорщики справа» (Современные записки. Париж, 1928. № 38) он пишет: «Безумный мятеж Верховного Главнокомандующего, мятеж, открывший двери большевикам в Кремль, а Гинденбургу — в Брест-Литовск, является заключительным звеном в истории заговоров справа против Временного правительства».

После военного мятежа Корнилова в повестку дня вновь вышел на первое место вопрос об установлении и провозглашении политической системы, не дожидаясь созыва Учредительного собрания. «Двусмысленное положение России, как государства без определенной формы правления, стало нетерпимым. Было важно, однозначно используя слово “Республика”, показать всем и каждому, что Россия как названием своим, так и конкретными делами сформировалась как демократия. Это было особенно существенно, учитывая, что определенные силы предпринимали попытки установить в стране диктаторский режим. Осознавая опасность промедления, я дважды пытался осуществить провозглашение России республикой. Первый раз сразу же после большевистского восстания 4 июля. <…> Второй раз такая возможность представилась на Государственном московском совещании». Однако оба раза Керенского не поддержали. И только 31 августа, после подавления корниловского мятежа, Совет министров утвердил окончательный проект «Провозглашения Республики».

«Генеральский путч», к счастью, не привел страну к военной диктатуре, но вызвал новый политический кризис. 30 августа — 1 сентября Временное правительство вынуждено было создать Совет пяти с чрезвычайными полномочиями «для восстановления потрясенного государственного порядка». В Совет вошли помимо министра-председателя Керенского те, кому он доверял больше других: министр иностранных дел М.И. Терещенко, военный министр А.И. Верховский, морской министр Д.Н. Вердеревский и министр почт и телеграфа А.М. Никитин. Однако «чрезвычайщина» уже не могла спасти страну от падения в пропасть. «Попытка генеральского восстания, — итожит Керенский, — снова разрушила всякую дисциплину в армии. Убила авторитет не только верховного командования, но и самого Временного правительства».

Помочь России преодолеть этот кризис не смогли ни меры спасения, намеченные 14—22 сентября Демократическим совещанием, ни шаги, предпринятые третьим коалиционным правительством (оно было сформировано 25 сентября). Керенского в нем опять оставили на посту председателя, но добавили еще и назначение верховным главнокомандующим.

Наделенный почти диктаторскими полномочиями, Керенский 7 октября открыл в Мариинском дворце заседание только что созданного Совета Российской республики (Предпарламент, у остряков — «Предбанник»). Снова собрался весь цвет российской интеллигенции. Демократическое большинство составляли левые: 135 эсеров, 92 меньшевика, 58 большевиков, 30 народных социалистов. Демократам противостояли 75 кадетов и к ним примкнувшие промышленники и землевладельцы, старые октябристы и националисты, делегаты от академиков и профессоров. Журналисты делегировали Леонида Андреева, автора только что всеми прочитанного сборника военной публицистики «В сей грозный час». Выражая мнение большинства участников чрезвычайного совещания, Керенский писал: «Все эти люди отдавали себе ясный отчет в том, что происходит в России, и прекрасно понимали, что нужно сделать, чтобы спасти ее. Но никто из них не знал, как сделать то, что сделать нужно, как найти точку приложения своей, направленной против большевиков, воли». Упредить захват власти Лениным — это требовалось прежде всего прочего. Но какими мерами?

В отличие от Керенского и его сподвижников, проявлявших на протяжении всего 1917 года неуверенности и сомнения (они сверх меры погрузили себя в поиски новых путей и решений), большевики, пока еще не отягощенные бременем власти, самонадеянно демонстрировали в речах и поступках, что знают, к чему звать и куда вести народ. «Фанатики пролетарской диктатуры», «бородатые и безбородые утописты» хорошо понимали (и воспользовались этим пониманием), что именно Февраль отменил монархию, провозгласил демократию, открыл почти всем слоям населения возможность не только почувствовать, но и проникнуться сладостью обретенной воли. А еще — вселил решимость идти только за теми, кто убежденно показывал, как надо отстаивать пришедшие ко всем свободы.

Таков был, по словам Керенского, «дьявольский обман большевистской “революционности” и ленинской “коммунистической” государственности». Но это ему открылось позже, уже в эмиграции, и он написал об этом так: «Ленин же вознамерился прийти к власти, надев личину защитника политических свобод и нового социального статуса, обретенного народом в результате Февральской революции».

Тогда же к нему пришло и осознание (запоздалое!) того, во что выльется захват власти большевиками: «В начале сентября 1917 года никто, конечно же, и представить себе не мог ту форму политического садизма, в которую переродится большевистская диктатура с уничтожением демократической системы. Однако все руководители небольшевистских левых партий полностью отдавали себе отчет в том, что Ленин и его приспешники стремятся не к установлению народовластья, а к утверждению партийной диктатуры над народом» («Февраль и Октябрь» // Современные записки. 1922. № 9). То же самое скажет он и через тридцать лет в своих мемуарах: «Если судить по статьям и делам Ленина, Каменева, Бухарина, Сталина и др., то становится ясно, что большевики с самого начала революции стремились к замене демократической системы неограниченной диктатурой своей партии».

Повторяя это из статьи в статью, Керенский тогда еще не знал, что ему, пережившему всех своих соратников, выпадет на долю быть более полувека наблюдателем и летописцем того, как репрессиями и беззакониями, ГУЛАГами и изгнаниями неугодных из страны деспотически насаждалась в СССР (казалось, что навсегда) предвещавшаяся им «партийная диктатура над народом».

 

КРАХ ТРИУМФА

 

Как часто бывает, события большие начинаются с малых, почти пустяковых. Так случилось, к примеру, когда интернированному в Канаде за антивоенную пропаганду эмигранту Л.Д. Троцкому, узнавшему о свершившейся Февральской революции, позволили в мае 1917 года выехать в Россию (кстати, вместе с Н.И. Бухариным, который возглавит большевистскую «Правду»). Будущего свергателя Временного правительства канадцы освободили, уступив настояниям (подивитесь!) этого самого правительства в его переговорах с британским посольством. «Пустили козла в огород!» — обсмеивали кадеты «гуманистов» и Керенского (напомним: ведь это он добился принятия акта о полной политамнистии). Однако уже к осени всем станет не до смеха. В ночь на 23 октября возглавленный Троцким военно-революционный комитет, «отбросив всякую маскировку, начал отдавать приказы о захвате в городе правительственных учреждений и стратегических объектов».

На следующий день, утром 24 октября, Керенский явился на заседание Совета Российской республики и попросил председательствующего Н.Д. Авксентьева предоставить ему слово немедленно. «Я пришел сюда, чтобы призвать вас к бдительности, для охраны всех завоеваний свободы. <…> Я пришел сюда не с просьбой, а с уверенностью, что Временное правительство, которое в настоящее время защищает эту новую свободу, встретит единодушную поддержку всех… (Бурные аплодисменты всех, за исключением меньшевиков-интернационалистов)». А далее последовало его тревожное заявление о «состоянии восстания». Ленин вечером этого же дня направил членам своего ЦК письмо, по словам Керенского, не историческое, а «истерическое». В нем говорилось: «Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно. Нельзя ждать!! Можно потерять все!!» (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т 34. С. 435).

Под утро 25 октября силами Кексгольмского полка большевики разогнали Предпарламент и арестовали его лидеров. «Февральскую» Россию ленинцы уже не только лозунгами заводили на путь гражданского неповиновения, и в этом Керенский (опять запоздало) увидел предвестье гражданской войны.

 

Всю ночь с 24 на 25 октября премьер вел экстренное заседание правительства. Отдыхать разошлись под утро. Только он да А.И. Коновалов и М.Н. Кишкин еще оставались в Зимнем дворце. Словно предчувствуя катастрофу, министры решили для выяснения обстановки немедленно отправиться в штаб военного округа (он был здесь же, на Дворцовой площади). В городе в эти часы уже осуществлялся планомерно и стремительно государственный переворот. В устье Невы вошли корабли Балтфлота. Прогремел не услышанный Керенским выстрел «Авроры» (да если бы и услышал, не понял бы, что это пробил последний час его триумфа). Все улицы патрулировались отрядами красной гвардии. Ими были захвачены почта, телефонная станция и большинство правительственных зданий. Телеграфные аппараты весь день отстукивали: «Всем! Всем! Всем! Временное правительство свергнуто!» Об этом Керенский узнал лишь тогда, когда в его кабинет вбежали адъютанты с криками: ему надо покинуть Петроград без промедлений.

Эпизод бегства главы государства из столицы, ложно истолкованный, будет высмеян в сотнях карикатур и фельетонов (Керенский собрал из них большую коллекцию, сохранившуюся в его архиве). Вспоминая тот день, он в 1965 году напишет: «Даже сегодня иностранцы не без легкого смущения иногда задают мне вопрос, правда ли, что я покинул Зимний дворец в одеянии медсестры! Можно простить иностранцам, поверившим столь гнусному утверждению. Но ведь эта чудовищная история до сих пор предлагается массовому читателю в Советском Союзе. В серьезных исторических исследованиях, опубликованных в Москве, дается правдивая версия моего отъезда из Петрограда в Гатчину, а в большинстве учебников истории вновь и вновь повторяется ложь о том, будто я спасался бегством, напялив на себя дамскую юбку, и все это делается ради того, чтобы дурачить людей и в России, и в других странах».

Жив и сегодня этот карикатурный вариант вранья, несмотря на то, что опубликованы десятки свидетельств о том, как все было на самом деле. А было вот что: Керенский из Зимнего дворца бежал «в своей обычной полувоенной одежде», в том самом френче, в каком мы видим его на многих фотоснимках. Вместе с помощником командующего Петроградским военным округом Кузьминым и его штаб-офицером, со своими двумя адъютантами он на открытой машине лихо и рискованно выехал на главный проспект столицы, минуя контрольно-пропускные посты. «Мое появление, — пишет он, — на улицах охваченного восстанием города было столь неожиданно, что караулы не успевали на это отреагировать надлежащим образом. Многие из “революционных” стражей вытягивались по стойке “смирно” и отдавали мне честь!»

Прибыв в Гатчину, к войскам, пока еще не изменившим Временному правительству, Керенский в дни с 27 по 31 октября занимался с генералом П.Н. Красновым подготовкой «освободительного похода» на большевистский Петроград. Однако из этой затеи ничего не вышло, так как сил было собрано слишком мало: всего пять — шесть казачьих сотен красновского 3-го корпуса. Остальные части держали фронт против германцев.

Далее последовало новое бегство Керенского — из Гатчины, мемуаристами противоречиво истолкованное в двух версиях. Историки впоследствии, не найдя подтверждений ни той, ни другой, стали приводить их обе. «В три часа дня, — вспоминает Краснов, — ко мне ворвался комитет 9-го Донского полка с войсковым старшиною Лаврухиным. Казаки истерично требовали немедленной выдачи Керенского, которого они сами под своей охраной отвезут в Смольный». Генерал ответил на это категорическим отказом: «Предателями казаки никогда не были… Предавать человека, доверившегося нам, неблагородно». И, когда комитетчики ушли, тотчас предупредил Керенского об опасности и предложил ему немедленно покинуть Гатчинский дворец. «Как ни велика вина ваша перед Россией, — сказал премьеру Краснов, — я не считаю себя вправе судить вас. За полчаса времени я вам ручаюсь» (Краснов П.Н. Атаман. М.: Вагриус, 2006. С. 381). На бегство, однако, хватило и нескольких минут.

Комментируя генеральскую версию, Керенский пишет: «Все это сплошной вздор и вымысел» («Гатчина»). Краснов 1 ноября долго убеждал свергнутого премьера «отправиться в Петроград для переговоров с Лениным». Это и вынудило его «спасаться бегством», прибегнув к переодеванию. «Через несколько секунд, — рассказывает он, — я превратился в матроса довольно нелепого вида: рукава куртки были слишком коротки, а мои коричневые башмаки совсем не гармонировали с обмотками, матросская шапка была слишком мала и торчала на макушке. Маскировка заканчивалась выпуклыми автомобильными очками» («Моя жизнь в подполье»). Двое спасителей вывели его к автомобилю и под охраной солдат с гранатами выехали из Гатчины.

А в это время в «Известиях» 27 октября читалась заметка «Арест бывших министров»: «Коновалов, Кишкин, Терещенко, Малянтович, Никитин и другие арестованы Революционным комитетом. Керенский скрылся. Военные организации прилагают все усилия, чтобы в кратчайший срок разыскать его, арестовать и привезти в Петроград. Всякая помощь и поддержка, оказанные Керенскому, будут наказуемы как государственная измена».

В своих мемуарах Керенский не пожелал написать о том, как он пережил крах своего триумфа. Не будем гадать и мы, какими для него стали те сорок дней, что он провел в лесном убежище под Лугой, скрываясь от неминуемого расстрела, а еще — мучительно размышляя над тем, что случилось с ним и провозглашенной им демократической республикой. Скажем лишь то, что есть в его книгах. Выйдя из подполья, он до последнего часа своего пребывания на родной российской земле, не смиряясь, отказывался понять то, что его время стремительно убегало в прошлое. Он еще успел увидеть, как страна вверглась в гражданскую войну, в которой правили уже не политики, а красные и белые генералы.

В мае Керенский выехал в Москву, где до середины 1918 года скрывался (отпустив себе бороду и усы) на конспиративной квартире. Почти ежедневно он здесь встречался с представителями антибольшевистской, патриотической и антигерманской оппозиции, поддерживая их намерения вновь создать всероссийское демократическое правительство и вступить в переговоры со странами-союзниками. Эту дипломатическую миссию возложили на Керенского, снарядив его в поездку за границу. «Меня делегировала Россия, — писал он, — которая отказалась признать сепаратный мир с Германией. Моя задача состояла в том, чтобы немедленно заручиться военной помощью союзников для восстановления русского фронта и тем самым обеспечить России место среди союзных стран на предстоящих мирных переговорах».

18 июня (в других его текстах называются также даты 20 и 21 июня) 1918 года Керенский из Мурманска отправился на крошечном английском тральщике в плавание по штормящему Северному Ледовитому океану и прибыл в порт Тюрсо, что на Оркнейских островах, а оттуда — в Лондон. Здесь его гостеприимно принял и поселил на шестнадцать месяцев в своем доме О. Гавронский, представитель Временного правительства в Англии.

Керенский, выполняя государственное поручение, живет то в Лондоне, то в Париже, то в Берлине. Одну за другой предпринимает он попытки — увы, последние и бесплодные, в чем вскоре убедится сам, — напомнить о себе, предложить хоть кому-то политический опыт свой и своих соратников. Н.Н. Берберова, знавшая Александра Федоровича в эмиграции около полувека, пишет: «Он считал себя единственным и последним законным главой российского государства, собирался действовать в соответствии с этим принципом, но в этом своем убеждении сторонников не нашел» (Берберова Н. Курсив мой. М.: Согласие, 1996. С. 357).

Очень долго Керенский упрямился, не желая замечать многими уже увиденное: его мечтания о том, что он «когда-нибудь въедет в Москву на белом коне», сокрушительно разрушились в первые же годы эмиграции. Да, русского экс-премьера принимали с дипломатической почтительностью глава английского правительства Ллойд Джордж и военный министр Мильнер, но его предложений недавние союзники как бы и не слышали, советуя: «Поезжайте-ка в Париж». Керенский едет и туда. Но его беседы с президентом Франции Клемансо, а затем с министром иностранных дел Пишоном, председателем палаты депутатов Дешанелем начинались и заканчивались заверениями в почтении, т.е. ничем. Как напишет он позже, его миссия выявила лишь одно: «трагическое непонимание между Россией и ее союзниками набирает силу».

Окончательной и итоговой стала беседа с Жоржем Клемансо, который напомнил свой афоризм: «У демократии нет врагов слева». Его правоту президент доказывал историями всех-всех революций. Цитируя позже эту максиму француза, Керенский напишет, что в XIX веке она еще была справедлива, «ибо тогда все народные движения имели своей целью социальное равноправие и свободу личности. Той же целью вдохновлялись все социалистические движения. В те времена политическим богохульством считалась бы сама мысль, что из числа “левых” могут выйти мракобесы». За подтверждением Керенский обратился к авторитету Ф.М. Достоевского, предсказавшему в своем романе «Бесы» именно тот вид диктаторского правления, «при котором Россия будет вынуждена жить при Ленине и Сталине».

Как известно, нашего классика за предсказание торжества революционной «бесовщины» большевики (поддержанные самим Горьким) заклеймят как «величайшего реакционера», а его роман-предостережение обзовут «пасквилем временно-политического характера». «Сегодня, после двух мировых войн, — заключает свои размышления Керенский, — невозможно отрицать тот факт, что реакция, маскирующаяся под революцию и возглавляемая такими демагогами, как Ленин, Муссолини и Гитлер, которые опираются в своей борьбе за власть на самые низшие слои общества, может создать тоталитарные террористические диктатуры, разрушающие все моральные барьеры. Масштабы совершенных ими преступлений привели бы в ужас реакционеров прежних дней».

Кто близко знал Керенского в первые годы эмиграции, раздражала и отвращала та самонадеянность, с какою он продолжал верить: как в 1917-м, стоит ему позвать — откликнутся, пойдут за ним и войска, и народ, все ринутся громить большевиков. Однако и у него недолго длилось это заблуждение, наконец и сам он увидел: сколько ни взывал, речами, статьями, книгами, а понимание находилось все реже. Так же, впрочем, как и у его противников. «Генералы всех стран, соединяйтесь!», «Кто не за Врангеля, тот слуга большевиков» («Дни». 1924. 19 ноября) — вот лозунги, с которыми одновременно с Керенским выступали вожди Белого движения, считавшие, что «только новая война разрешит трагедию России» («Дни». 1923. 1 марта). Однако замыслы военного вторжения в Россию трещали по швам один за другим, они хоть и увлекали многих, но все оказались прожектерскими.

И Керенский наконец пришел к решению присоединиться к тем, кто выступал против генеральских планов. В декабре 1920 года он вместе с Н.Д. Авксентьевым предложил членам Учредительного собрания (их в изгнании было 59) немедленно собраться на совещание «для разработки ими форм и средств защиты чести, достоинства и достояния государства Российского перед лицом всего мира, впредь до воссоздания в России законной, свободно самим народом признанной государственной власти» («Дни». 1924. 19 ноября).

Парижское совещание избранников разогнанного большевиками Учредительного собрания состоялось 8—21 января 1921 года. Керенского не могло не порадовать, что участники провозгласили своей политической целью возвращение России к Февралю. Такая программная установка была избрана благодаря тому, что из прибывших в Париж 33 членов Учредительного собрания 23 представляли, как и Керенский, эсеровскую партию. Готовясь к совещанию и намечая свою позицию, он писал: «От красной и белой реакции — к заветам Февральской революции. От самовластия — к власти всенародной», т.е. к власти «всенародно признанного революционного Временного правительства, которая была свергнута и заменена диктатурой ЦК большевистской партии» («Воля России». 1920. 15 декабря). Это был тот самый «третий путь» Керенского — не «белый» и не «красный», а истинно демократический, разъяснению которого отныне будет посвящена вся его деятельность политика и публициста.

И еще один его призыв был услышан на совещании: в принятых резолюциях отвергались интервенция, блокада России и диктатура большевиков. Обосновывая, в частности, резолюцию против интервенции (она планировалась тогда с участием Польши), Керенский заявил: «Осуществление этого плана было бы величайшим несчастьем для России. Эта интервенция гальванизировала бы большевиков и кинула бы в объятия Красной Армии всех тех, в ком жива национальная честь, в ком живо достоинство гражданина» («Воля России». 1921. 23 января).

 

«ЧЕЛОВЕК, УБИТЫЙ 1917 ГОДОМ»

 

Написав эти слова о Керенском, романистка и поэтесса Нина Николаевна Берберова, знавшая его в эмиграции с 1922 года, попала в самую точку. Так и случилось: Александр Федорович до конца своих дней был во власти воспоминаний о своих героических днях — о «своем» Феврале, продлившемся лишь мгновение — всего-то до ленинского Октября. У власти же он находился и того меньше — чуть более полугода. Но какими были эти месяцы для него и для страны! Словно зарево надежды поднялось тогда и устремило за собой и его, и тех, кто последовал за ним. Неудивительно поэтому, что вся его дальнейшая жизнь, а это уже полстолетия, подчинена была размышлениям о революционном Феврале.

В политической деятельности Керенского-эмигранта все более на первый план выходила журналистика, отодвигая остальное в сторону. В 1919—1922 годах он в Париже создает и редактирует газету «За Россию» («Pour la Russe»). Работа в этом издании убедит его сделать свой окончательный выбор: отныне он только публицист, политический комментатор, историк-мемуарист. В осуществлении таких своих намерений Александр Федорович встретил им не ожидавшуюся поддержку: президент Чехословацкой республики Томаш Масарик и министр иностранных дел Эдуард Бенеш отозвались на его предложение создать фонд для проведения в эмиграции политической и культурной, прежде всего журналистской, работы. (Как позже выяснилось, деньги фонда были из золотого запаса России, вывезенного чехословацким корпусом, а также те, что удалось депонировать Керенскому.)

В начале июля 1920 года он провел в Париже совещание ближайших единомышленников-эсеров, которые определили, на какие цели следовало направить обретенные средства. Как распорядитель фонда Александр Федорович выступил соучредителем главных эсеровских изданий в эмиграции — журналов «Современные записки» (Париж, 1920—1940) и «Революционная Россия» (Юрьев, Берлин, Париж, 1920—1931; субсидии с августа 1921 года), газет «Воля России» (Прага, 1920—1932) и «Дни» (Берлин, 1922—1925; Париж, 1925—1932).

Первой начала выходить с 12 сентября 1920 года пражская «Воля России», в которой Керенский напечатал не один десяток своих статей. Не трудно догадаться, о чем он писал. Конечно, о России: Александр Федорович ревностно следил за всем, что происходило там, «в стране творцов коммунистического строя». Из журнально-газетных публикаций 1920—1921 годов (это около сотни статей, речей, докладов, мемуарных очерков) сложился первый том его политического дневника «Издалёка» (Париж, 1922). Представляя книгу читателям, он пояснил: «Три с половиной года приходилось мне издалёка, прислушиваясь к России, отстаивать на страницах иностранной и зарубежной русской печати жизненнейшие интересы Родины, утверждая вместе с тем великую, непреходящую ценность достижений Февральской революции и вскрывая перед общественным мнением глубоко реакционную сущность не только генеральского, но и большевистского самовластья».

29 октября 1922 года в Берлине вышел первый номер его газеты «Дни», которая сразу войдет в ряд самых читаемых эмигрантских изданий. Здесь редактор, расхаживая ежедневно по кабинету, как по театральной сцене, диктует свои передовицы: он то выкрикивает фразы, словно на митинге, то переходит на едва слышимый шепот змеиный — словно жалит им кого-то. «Керенский диктовал свои передовые громким голосом, на всю редакцию, — вспоминает Берберова. — Они иногда выходили у него стихами».

«Дням» охотно отдавали свои произведения, обеспечивая газете авторитет, М.А. Осоргин и М.А. Алданов (они были редакторами литературного отдела), И.А. Бунин, З.Н. Гиппиус, Д.С. Мережковский, Б.К. Зайцев, А.М. Ремизов, К.Д. Бальмонт, И.С. Шмелев, М.И. Цветаева, Г.В. Иванов. Политические статьи здесь публиковали, помимо Керенского, Н.Д. Авксентьев, Е.К. Брешко-Брешковская, В.М. Зензинов, В.В. Руднёв, Ф.А. Степун, Л.П. Карсавин.

В сентябре 1925 года из-за финансовых затруднений «Дни» (конечно, вместе с Керенским) сменили адрес — переселились в Париж. Но дела и здесь не улучшились, и газета с 9 сентября 1928 года была преобразована в еженедельный журнал. Как и прежде, в нем печатают свои стихи и прозу лучшие писатели зарубежья (в их распоряжении оставался раздел «Листок литературы и искусства»). Однако на ведущее место редактор Керенский вывел в своем издании полемическую злободневную публицистику. Это был его собственный политический дневник «Голос издалёка». Им в 1928—1933 годах открывались все 173 книжки журнала (в каждой по две — четыре нумерованные статьи). 485 — номер последней публикации. За этой огромной цифрой — не один том страстной публицистики Керенского. Она, эта цифра, подвела итог пятилетия жизни Керенского, показала, с каким самозабвенным напряжением он может работать, снова открыла всем человека яркого и темпераментного, того самого, каким он был в свои лучшие годы.

Журнал Керенского распространялся более чем в двух десятках стран, причем не только в Европе, но и в США, Японии, Манчжурии, Турции. Успех изданию обеспечивал его актив, в котором значились всеми знаемые имена: Н.А. Бердяев, Е.К. Брешко-Брешковская, И.И. Бунаков (Фондаминский), М.В. Вишняк, Е.Д. Кускова, А.П. Марков, Е.Ю. Скобцова (Кузьмина-Караваева, в монашестве мать Мария). С.М. Соловейчик, Г.П. Федотов, Ю.А. Ширинский-Шихматов. Вместе с ними редактор «Дней» выступил инициатором ежемесячных собраний с докладами и дискуссиями по ним, которые вскоре стали популярными в эмигрантском Париже. Собрания подробно освещались в журнале, в нем печатались все доклады и лучшие выступления. Назовем, для примера, некоторые из проблем, представленных докладчиками на обсуждение общественности: Керенский «Проблема власти в России» («Дни». 1928. 9 декабря. № 14), И.И. Бунаков «Русский земельный строй и аграрная революция» (1928. 30 декабря. № 17), Н.А. Бердяев «Мировая революция и современные социальные группировки» (1932. 10 января. № 146).

Керенский на этих собраниях с настойчивым постоянством возвращался к «своему Февралю»: он вынужден был вновь и вновь защищать его, разъяснять его значение и уроки. Почему? «Я знаю, — поясняет Александр Федорович в статье, посвященной пятнадцатой годовщине большевистского переворота, — что не только иностранцы, но и большинство россиян, по обе стороны рубежа, знакомы с историей Февральской революции и с деятельностью ее правительства почти исключительно по памфлетам защитников правой или левой диктатуры, или по рассказам сторонников павшей монархии. Еще и сейчас вся русская печать питается легендами, враждебными Февралю и его правительству» («Политика Временного Правительства»).

Помимо собраний в редакциях газет и журналов, у русских парижан было много и других мест для встреч: они общались в десятках кружков и салонов, проводивших свои «воскресенья», «понедельники», «среды»... В некоторых из них появлялся и Керенский. Особенно любил он бывать у Мережковских, где был (как и в 1915—1917 годах в Петрограде) всегда желанным гостем на домашних воскресных чаепитиях, в литературном кружке «Зеленая лампа». Эмигрантский Париж хорошо знал эту квартиру с огромной библиотекой в фешенебельном районе Пасси, на улице Колонель Бонне. Здесь во все предвоенные годы Керенский встречался, беседовал, спорил с Г.В. Ивановым (бессменным и хорошим председателем кружка, хотя себя он обзывал председателем «липовым», поскольку в «Лампе» всем заправляли Мережковские), Г.В. Адамовичем, М.А. Алдановым, И.А. Буниным, Н.Н. Берберовой, Н.А. Бердяевым, Б.К. Зайцевым, В.А. Злобиным, И.В. Одоевцевой, Ю.К. Терапиано, Н.А. Тэффи, В.Ф. Ходасевичем, И.И. Фондаминским, Л.И. Шестовым.

Каким он был в жизни, в кругу друзей и недругов, сочувственников и протестующих? Об этом рассказано в десятках воспоминаний.

Вот к Керенскому, только что пришедшему «на чай», подошла Зинаида Николаевна Гиппиус. Вскинула к глазам лорнет, будто не узнавая, кто пред нею. Но тут же приветливо улыбается: «Здравствуйте, Александр Федорович». И Александр Федорович, словно партнер по сцене, ей подыгрывает, достает свой лорнет (все знают: и он близорукий) и, целуя руку, говорит какой-то комплимент хозяйке кружка. Свидетели этих театральных встреч приветливо улыбаются. Но далее начинается действо главное: их кажущаяся добродушной, а на самом деле непримиримая перепалка по поводу и без него, остроумный диалог, в котором спорщики, как дуэлянты, не всегда на одной стороне. Другие участники, словно бы зрители на спектакле, только слушают, не пытаясь мешать спору. Им интересно: ведь Керенский пред ними тот же шумный («громкий», по слову Берберовой), что и на думской кафедре, или на правительственном заседании, или на митинге. И язвительная Гиппиус такая же, как в своих статьях, стихах и выступлениях в кружках. В который раз все слышат, как прерывает она оратора ею же сочиненным афоризмом: «Если надо объяснять, то не надо объяснять». Вспоминают и ее самохарактеристику: «Я такая добрая, добрая, / Как ласковая кобра я».

На собрания «Зеленой лампы» и ежевоскресные журфиксы Мережковских председательствующий Георгий Иванов стал приводить свою подругу-красавицу Ирину Одоевцеву, которая много позже в мемуарах даст всем участникам встреч точные портретные характеристики. Мережковского назовет «полководцем цитат». О его жене Зинаида Николаевне скажет: «набеленная, нарумяненная, рыжая, замысловато причесанная и с неизменным лорнетом»; она то и дело игриво поправляет на груди орден Саввы, пожалованный ей королем Сербии Александром. А далее о завсегдатаях кружка: «великая умница-остроумница» Тэффи, «самый вежливый человек эмиграции» Алданов, лучший среди изгнанников критик, но азартный картежник Адамович…

В конце 1927-го, Одоевцева застала у Мережковских Керенского и записала в тетрадь как о событии: «Я впервые вижу Керенского так близко. Я близко знакома со многими знаменитыми людьми, но с таким знаменитым человеком, как он, мне еще не приходилось встречаться. С таким знаменитым — был ли кто-нибудь знаменитее Керенского весной и летом 1917 года? <…> Мне кажется, что отблеск его прошлой славы все еще окружает его сиянием. <…> Я внимательно, во все глаза разглядываю его. Ведь это тот самый Керенский, воплощавший свободу, тот самый, кого боготворили толпы, тот самый, под чьей фотографией красовалась подпись: “Его, как первую любовь, / России сердце не забудет”» (Одоевцева И. Избранное. М., 1998. С. 630—631).

Много позже, в 1962 году, Керенскому попадутся на глаза стихи Одоевцевой, которые взволнуют его до слез:

 

В чужой стране,

В чужой семье,

В чужом автомобиле…

При чем тут я?

Ну да, конечно, были, были

И у меня

Моя страна,

Мой дом,

Моя семья

И собственный мой черный пудель Крак.

Все это так.

Зато потом,

Когда февральский грянул гром —

Разгром

и крах,

И беженское горе, и

Моря — нет — океаны слёз…

И роковой вопрос:

Зачем мы не остались дома?

 

Перечисляя в мемуарах тех, с кем встречалась, с кем была дружна, Одоевцева, прожившая 95 лет, заплачет: «И все они умерли, умерли…»

 

«РОССИЯ ПРИДЕТ К СВОБОДЕ»

 

Каким был Керенский в последние годы эмигрантства в Америке, нам оставила воспоминания Нина Николаевна Берберова: «По полутемным комнатам, старомодным покоям дома Симпсонов, где он жил, опекаемый слугами-японцами, служившими в доме с незапамятных времен, он бродил ощупью между своей спальней, библиотекой и столовой, операция катаракты не дала результатов, а первый глаз был потерян давно» («Курсив мой». С. 351). И еще: «Людей вокруг него почти не оставалось». Он пережил одного за другим всех своих сверстников. Не осталось связей с первой своей семьей: О.Л. Барановская с сыновьями и внуками жила в Лондоне, лишь изредка напоминая о себе бывшему супругу.

На исходе 1950-х годов Керенский вовлекся в работу, которая станет итогом всей его жизни. Александра Федоровича пригласили поработать в Стенфордском университете и Гуверовском институте войны, революции и мира, где ему предложили исследовать и подготовить к печати хранящиеся в архивах подлинные документы Временного правительства. Он, конечно же, со всей добросовестностью отнесся к этому важному и для него самого поручению. Чтение текстов словно вернуло ему молодость, позволило еще раз заглянуть в те лучшие, ни на миг им не забываемые дни.

И вот неоценимый для историков результат: в 1961 году трехтомный сборник «The Russian Provisional Government, 1917» («Русское Временное правительство, 1917») вышел в свет. Это был его подарок самому себе к восьмидесятилетию. Александр Федорович сопроводил издание своей обстоятельной вступительной статьей и комментариями участника исторических событий. Изучая трехтомник и другие книги Керенского, исследователи все более убеждались: другим первоисточникам соперничать с его свидетельствами крайне трудно. Любые отклонения от правды, малейшие искажения фактов Керенский «побивает» документами, ссылками на которые полны все его мемуары, книги, статьи.

Среди редких радостей его одинокой жизни были письма друзей, в основном из Франции: от Нины Берберовой, Марка Алданова, Базиля Маклакова, Георгия Иванова… Неспешно стареющему, но не сдающемуся Керенскому, замкнуто коротающему дни, было приятно сознавать, что не забыт, что и сам он не утратил интерес к тому, как живут, чем занимаются те, с кем прежде были тесно связаны его годы и годы.

Вот дружеское, вызвавшее сентиментальную старческую слезу, письмо Василия Алексеевича Маклакова, товарища по Думе, посла Временного правительства во Франции, председателя Русского эмигрантского комитета при Лиге наций. «Вы были, — читает он, — одним из немногих представителей революционного идеализма, который во благо революции верил без колебания, не притворяясь… и поэтому все инстинктивно возложили последнюю надежду на вас. И отдаю вам справедливость: вы тогда не пошли за толпою, когда она истинное свое лицо стала показывать, вы сознательно шли на непопулярность. И в этом ваша трагедия, как я ее понимаю. <…> А история вашей теперешней, уже эмигрантской трагедии заключается в том, что вы не можете смириться с амплуа зрителя и наблюдателя того, что происходит в России. <…> Вы помогаете иностранцам отличить Россию от Кремля. Полезное и успешное дело».

Многие из советских, бывавшие в США в 1960-е годы, узнав, что Керенский все еще жив-здрав, этому изумлялись. В числе изумленных был наш известный публицист-международник Генрих Боровик, удостоившийся даже встречи с ним и долгой беседы. О чем говорили? Конечно же, о России («то бишь СССР», оговаривался Керенский): на чужбине редко кому удавалось освободиться от тоски по родине — она поселялась в сердцах навечно, заставляла искать встреч с теми, кто оттуда, «из Совдепии».

Однако интерес к делу его жизни все явственнее угасал даже среди русских изгнанников. Пожалуй, впервые им это увиделось на лекции в Колумбийском университете (она, по его решению, станет последней): те, кто пожелал его слушать, заняли всего ползала. Однажды (это было в 1965 году) он пришел в этот же зал на выступление советского поэта Андрея Вознесенского, стихи которого знал, и они ему нравились (как и стихи, им читавшиеся, других «советских» Ахматовой, Евтушенко, Ахмадулиной). Вот что об этой встрече Вознесенский написал в воспоминаниях (они опубликованы в пятом томе собрания его сочинений):

«В антракте я вышел в фойе. Вдруг передо мной расступилась толпа — и высокий старик с желтым бобриком пошел ко мне навстречу. “С вами хочет познакомиться Александр Федорович”, — сказала по-русски моложавая дама. “Ну вот еще кто-то из посольства явился”, — подумалось.

Но желтолицый старик оказался явно не из посольства.

— Вы не боитесь встречаться со мной?

Я пожал его сухую, крепкую ладонь. И тут до меня дошло — это же Керенский.

— Что же вам прочитать во втором отделении?

— “Сидишь беременная, бледная” и “Пожар в Архитектурном”, — заказал первый премьер демократической России. И пригласил к себе попить чаю».

В одном из писем, присланном ему едва ли не лучшим поэтом эмиграции, нищенствовшим в Париже, — Георгием Ивановым, он обнаружил стихи о себе и о своем Феврале. Их написал загубленный большевиками Осип Мандельштам и опубликовал давным-давно, еще 15 ноября 1917 года, в газете «Воля народа». А теперь вот, Керенским не замеченные, они переизданы здесь, в Нью-Йорке, в Собрании сочинений поэта (1955), подготовленном Г.П. Струве и Б.А. Филипповым. В советские издания стихотворение, конечно же, не попало, оставшись до наших дней в числе преданных забвению. Почему? А вот прочитайте этот текст, нескрываемо антиленинский, приветствующий и благословляющий Керенского, хоть и не сумевшего отстоять свою демократическую республику, но в историю России вошедшего навсегда:

 

Когда октябрьский нам готовил временщик

Ярмо насилия и злобы,

И ощетинился убийца-броневик

И пулеметчик низколобый,

 

— Керенского распять! — потребовал солдат,

И злая чернь рукоплескала:

Нам сердце на штыки позволил взять Пилат,

И сердце биться перестало!

 

И укоризненно мелькает эта тень,

Где зданий красная подкова;

Как будто слышу я в октябрьский тусклый день:

Взять его, щенка Петрова!

 

Среди гражданских бурь и яростных личин,

Тончайшим гневом пламенея,

Ты шел бестрепетно, свободный гражданин,

Куда вела тебя Психея.

 

И если для других восторженный народ

Венки свивает золотые —

Благословить тебя в далекий ад сойдет

Стопами легкими Россия.

 

В апреле 1970 г. Александр Федорович выступил в Лондоне на радиостанции, вещавшей на Советский Союз. «Россия придет к свободе», — в который раз убежденно повторил он свое пророчество, надеясь, что так и будет, что не может длиться вечно, как живет его Россия. И еще об одном сказал он в том выступлении, ставшем последним и завещательным: о том, что у России «было немало замечательных имен, заслуживающих всяческого уважения». Александр Федорович, произнося эти слова, тайно надеялся, что в ряду «замечательных» будет названо и его имя.

Воодушевленный своей речью, «удачной», как сказали ее слушавшие, он вернулся в Нью-Йорк. И здесь настигла его беда. Возвращаясь домой после каждодневного моциона, полуслепой и немощный в свои восемьдесят девять лет, Александр Федорович оступился на лестнице и упал. Вызванный хирург определил: перелом тазовых костей, вывих плеча. Последовали семь недель мучительной борьбы за жизнь. Но 11 июня 1970 года в 5 часов 45 минут утра Александра Федоровича Керенского не стало.

Об этом тотчас оповестили газеты. Дали телеграммы в Лондон, его первой семье. Старший сын Олег Александрович Барановский прибыл в США и оттуда вывез гроб отца в Англию, где он был упокоен в семейном склепе. Могила русского премьера там не остается забытой: к ней приходят россияне и несут свои воздыхания тому, кто не себе желал добра, а всем им, может, нередко заблуждаясь, но без умысла, пытаясь искренне и убежденно сделать народ России свободным, цивилизованным и счастливым.

Главную книгу о своей жизни и борьбе «Россия на историческом повороте» Керенский завершил вещими словами, которые и теперь невозможно читать с невозмутимой отрешенностью, настолько они актуальны, тревожны и мудры. «Сегодня, — написал он, — новые поколения людей стоят перед решением задач создания нового образа жизни в условиях свободы и мира для всех “равноправных” народов. <…> Сегодня, как и в 1914 и в 1939 годах, мы являемся свидетелями гонки вооружений. Мы снова живем под гипнозом возможности новой мировой катастрофы. И лишь страх перед чудовищной мощью водородной бомбы и новыми видами ракетного оружия, судя по всему, способен остановить сползание к катастрофе и спасти мир от нового взрыва смертоносной ненависти. В настоящее время мы, и не только в Европе, но и во всем мире, разделены на два лагеря, охваченных все растущей ненавистью. <…> Человек должен научиться жить, руководствуясь не ненавистью и жаждой мщения, а любовью и всепрощением».

Это написано полвека назад, а кажется, что сегодня, и вовсе не Керенский, а наш президент В.В. Путин сейчас почти такими же словами говорит нам, урезонивая враждебно к России настроенных, тех, кто опасно устрашает оружием, кто присвоил себе право силой навязывать демократию только в исключительно своем понимании.

И еще об одном в качестве эпилога: десять лет назад, в девяностую годовщину Февраля, «Российская газета» устроила представление статьи Александра Исаевича Солженицына «Размышления над Февральской революцией», напомнившей нам, что «в СССР всякая память о Февральской революции была тщательно закрыта и затоптана (Праздник 12 марта, в котором отмечалась годовщина Февральской революции, — большевики упразднили уже в середине 20-х годов). А между тем именно Февраль трагически изменил не только судьбу России, но и ход всемирной истории».

Поддерживая этот вывод нашего великого писателя, автора знаменитого четырехтомника «Красное колесо» о революционном 1917-м, один из участников обсуждения — историк А.Н. Сахаров выступил с предложением неожиданным (но услышанным другими выступавшими: Н.Д. Солженицыной, дипломатом В.П. Лукиным, кинорежиссером А.С. Кончаловским). Вот что сказал академик: «Я думаю, что мы должны уже по новому стилю праздновать в России победу Февральской революции и всемерно подчеркивать это великое событие в нашей российской истории». Заметим: не Октября праздник, о восстановлении коего и сейчас с наступательным рвением хлопочут коммунисты, а праздник Февраля, открывшего для России путь демократического развития. Чья возьмет? Кого страна поддержит? Или замрем в ожидании новых юбилеев?

 

Фото из Интернета и с сайта Государственного архива РФ: statearchive.ru/699


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!