Болезнь, переходящая в войну / Глава из биографической книги «Тэффи: другой такой не найдете»

Болезнь, переходящая в войну / Глава из биографической книги «Тэффи: другой такой не найдете»

Статья в PDF

«Бал начнется танцами, в 10 вечера!» — сообщили 31 декабря «Последние новости», главная газета русской эмиграции. Традиционный благотворительный Бал прессы в предновогоднюю ночь. Правда, обычно встречали Старый (русский) Новый год, в ночь с 13-го на 14-е января. Приход 1939 года Союз русских писателей и журналистов решил отметить по новому стилю.

Весь декабрь устроители не знали ни отдыха, ни покоя. Для бала прежде всего надо найти средства — меценатов. Арендовать зал, договориться с оркестром, актерами, организовать буфет — здесь тоже нужны благотворители, провести лотерею, которая невозможна без даров…

Тэффи, как всегда, в оргкомитете. И в это же время Надежда Александровна работает над пьесой для Русского театра.

Критика отмечала, что за два первых сезона (1936–1937 и 1937–1938) театр сложился и окреп. В конце ноября с успехом прошла очередная премьера — спектакль «Мадам», по пьесе Нины Берберовой. Театр ждет Тэффи. Она спешит. При этом никак не отменить воскресные «выходы» — каждое воскресенье в «Последних новостях» должен быть ее «подвал». («Чтобы жить кое-как (хотя бы), нужно много работать».)

От переутомления — бессонница, боли в сердце.

Какой-то тяжелый декабрь. Тревожен фон жизни. Откроешь свою газету…

В Германии чудовищные еврейские погромы — о них из номера в номер.

Из номера в номер — «Процесс Н.В. Плевицкой». Париж взбудоражен. У Дворца правосудия толпы народа — репортеры, фотографы, поклонники, все еще не верившие в случившееся… Певицу, любимицу эмиграции, арестовали в сентябре 1937 года за причастность к похищению генерала У.К. Миллера, руководителя РОВС — Русского общевоинского союза. Она работала на советскую разведку, была завербована вместе с мужем, генералом Н.В. Скоблиным… Больше года длилось следствие.

Вот судьба! Малограмотная девочка из крестьянской богобоязненной семьи — певчая монастырского хора — певица «Яра», знаменитого московского ресторана, на нее съезжается богатая, именитая публика. И новый взлет: консерваторские концерты, дружба с Шаляпиным, выступления при Дворе, брошь с бриллиантами от Императрицы…

И с такой-то славой она в первую мировую оставляет пение и уходит на фронт санитаркой. В гражданскую — прошла с белой  гвардией тяжкий путь до Крыма и шагнула на спасительный корабль. В эмиграции ее концерты — отдушина для соотечественников, поет она и в русских ресторанах, кабаках, кто-то отдает последнее, чтобы услышать дивный голос Плевицкой, расчувствоваться до слез — «Замело тебя снегом, Россия…»

Теперь ее судьбу определит суд присяжных.

Самая актуальная информация декабря — «Холода во Франции». Небывалые морозы! В Париже температура опускалась ниже десяти градусов. Во Франции не приспособлены к столь неожиданным и продолжительным холодам. Зарегистрированы многочисленные случаи смерти от холода, торговцы терпят убытки, в театрах упали сборы…

«Мороз» — злободневное эссе Тэффи в очередное воскресенье.

«Снег на улицах Парижа — явление совершено непривычное. Какое-то смешное, нелепое, анекдотичное…»

Но то, что для француза наказание, для русского, для северянина, радость.

«Давно забытый чудесный звук — скрип снега под ногами. <…>

И еще один звук: утренний, зимний, когда скребут дворники обмерзшую панель.

Но скрип снега под ногою — самый радостный. Не оттого ли, что жесты, вызываемые морозом, так похожи на жесты веселья? Люди двигаются быстро, бегут, хлопают руками, приплясывают, покрикивают, лица у них румяные, словно всем весело.

Наших северных жестов парижане не знают, руками не хлопают, иззябших щек не трут. Одно знают — бежать впритруску».

На морозные темы и рисунки МАДа, карикатуриста Дризо, любимца читателей. Два человека на автобусной остановке — бег «впритруску» на месте, — подпись: «Лучше дрожать от холода, чем от чего-то другого».

Чем от отчаяния, в которое может загнать жизнь.

«Помогите К.Д. Бальмонту!» — призыв в «Последних новостях» 1 декабря.

«Наш поэт К.Д. Бальмонт на восьмом десятке своей многотворческой и трудной жизни, после длительной и тяжкой болезни находится ныне с семьей своей в предельной беде и нужде.

Необходима спешная помощь на оплату помещения, на продолжающееся лечение, на отопление и хлеб насущный. Домик, снятый в пригороде Парижа, пуст: ни койки, ни стула и стола, ни белья. Помочь нужно деньгами и вещами. Пожертвования просим направлять по моему адресу — генерального секретаря Союза русских литераторов и журналистов, либо в редакцию «Последних новостей».

Владимир Зеелер».

Регулярно газета благодарит откликнувшихся на беду поэта, но пожертвования более чем скромны. Касса Союза пуста, а в помощи нуждаются многие литераторы. Что-то даст бал?

 

Обычно всей подготовкой руководит энергичная Мария Самойловна Цетлина, но в этот раз она не сразу включилась в работу — ее не было в Париже. Не смогла приехать Вера Николаевна Бунина. На заседаниях оргкомитета вспоминали ее редкостное умение со всеми договариваться, все улаживать. Возникла даже мысль собрать ей деньги на билет из Грасса: без нее ничего не выйдет!

«Главная беда, что никого из мужчин нельзя подпустить к заведыванию буфетом. Напиваются, — жаловалась Тэффи дорогой Верочке. — Объезжать для пожертвований тоже в этом году некому. Дама, с кот<орой> ездила я, отпр<а>вл<яется> сегодня на месяц на зимний спорт. Одна я ездить не могу. Кое-что сделаю, но многое не смогу. И вообще я ведь не «дама-благотворительница». Я должна работать. <…> Ужасная свинья Берберова, у кот<орой> есть и здоровье и автомобиль. Ничего не хочет помочь и на заседания не ходит. Я достала дам (четырех) специалисток подавать в буфете, сама буду в лотерее…»

В строках чувствуется раздражение от усталости. «У меня опять полоса тоски и мигреней».

На курьерскую работу комитет призвал молодых. Так было заведено.

«В Париже телефон, во всяком случае, в русском Париже, еще не был достаточно распространен. Чтобы нанять оркестр или заполучить артель гарсонов, надо послать нарочного… Автомобили нам не по средствам. Так что за мелкое вознаграждение литераторы бегали по городу, помогая дамам-распорядительницам, — пишет Василий Яновский в книге воспоминаний «Поля Елисейские».

По вечерам мы собирались у Марии Самойловны Цетлиной, докладывали о предпринятых мерах и, слегка только закусив, обещали завтра же выполнить все новые поручения.

— Вы заметили, — сказала мне раз на таком «комитетском» сборище Тэффи, сверкая умным, старушечьи-свежим взглядом. — Вы заметили, как меняется голос человека, когда он приближается к закуске.

Действительно, только что царила сплошная скука… А вот вдруг зашумели, зашевелились: хохочет бывший нижегородский драгун, пропустив настоящую рюмку водки, и даже Борис Зайцев начал выражаться громче и определеннее». (Василий Яновский. «Поля Елисейские : Книга памяти. — СПб., 1993.С.809)

«Последние новости» регулярно анонсируют бал — многообещающе, зазывно, напористо! — надо же привлечь побольше публики.

«Встреча Нового года в залах Ош вызвала живые отклики в русской колонии Парижа…

Приглашены два оркестра: известный струнный «Старая Вена» и американский джаз-банд «Миами — Ройс»… В кабаре «Бала прессы» выступит ряд выдающихся парижских артистов…

Для буфета получено пожертвование от ресторана «Наполеон Бонапарт»…

Анри Труайя (Л.А. Тарасов) прислал для лотереи свой последний роман «Паук», только что получивший премию Гонкуров…

Быстро распродаются билеты… Идет запись на столики…

Обещают быть многие известные писатели во главе с Н.А. Тэффи, И.А. Буниным, М.А. Алдановым, Б.К. Зайцевым…»

И наконец — 31 декабря.

«Буквально все потрясены! — пишет Тэффи. — Оказывается, что знаменитый астролог Нострадамус еще при Екатерине Медичи предсказал, что 1938 год будет тревожным и несчастным , «plutôt malhereux», а зато последняя ночь этого года пройдет необычно весело благодаря балу прессы. <…>

Удивительное дело, но предсказание наполовину уже исполнилось.

Роскошный буфет готов, билеты распроданы, столики расхватаны, телефонные трубки рыдают голосами неуспевших вовремя озаботиться и задержать место.

Ну как после этого не верить в астрологию!»

 

1 января — воскресенье. Тот, кто не был на балу и не отсыпался, смог уже утром прочесть в газете «Историю одного преступления» Тэффи.

«Да, да. Где волны морские — там бури, где люди — там страсти. Особенно в молодости. Как с ними бороться? Для злостного вора, укравшего большой красный блестящий карандаш и красный наперсток в гостях у почтенной дамы, окружающие сочинили такую страшную историю о полицейской собаке, которая уже взяла его след, что он от ужаса … написал в штанишки. Воришке было пять лет. С того дня он стал свято относиться к чужой частной собственности».

Сбросив бальные заботы, Надежда Александровна с облегчением писала в Грасс:

«Ну вот, дорогая моя Верочка, бал отбыли. Говорят, что валовой сбор 50 тысяч.

Бал был очень блестящий. Мы работали на славу. Я была в лотерее и отчасти в буфете. Лотерея дала 8 тысяч!..»

Для лотереи, рассказывала, пожертвовали свои работы художники Гончарова, Ларионов, Лапшин, Боберман, свои книги — писатели Шмелев, Осоргин… Молодцы богачи — купили письмо Чехова за 1800 франков…

Не обошлось и без огорчений.

«Молодые, как и следовало ожидать, отличились. Я слышала слова, сказанные вслед Зурову co Смоленским: «Неприятно только, что на этих балах всегда видишь пьяных».

Одоевцева мне сказала: «Вы, кажется, не любите молодых?»

Я ответила: «Я просто не люблю пьяных».

Говорят, что Зуров теперь уверяет, что они все были голодные. Понимаете? Некрасовский мотив: «Голодного от пьяного не могут отличить».

Но странно, что «голодные» требовали не еды, а водки.

Вообще, Верочка дорогая, это такая мерзость, что если судьба заставит еще работать, то поставлю условием — пьяниц не пускать.<…> Куприн пил, Бальмонт пил, но, по крайней мере, не «благотворительную» водку.

Не знаю, сколько останется чистого дохода, но хорошо, что валовой таков.

Я подарила себе на новый год новую сумку, пучок шпилек и наточила пять пар ножниц и перочинный нож. Вот как!»

«Дорогая Надюша, — откликнулась Вера Николаевна, — получила Ваше письмо и пожалела Вас: тяжело бывать на балах Вам, особенно на тех, где пьянство узаконено, а на Новогодних балах это так. Вы, видимо, не переносите выпивших людей, как я кошек! И подобно мне, не умеете разбираться в них. Для меня все кошки одинаково противны и вызывают отвращение. А выпившие люди мне почти всегда приятны — они раскрываются».

(Какой укол «кошатнице» Тэффи! Это за Зурова, за странного члена семьи. Чужая жизнь всегда кажется странной… Некогда подающий надежды писатель приехал из Риги в Париж к мэтру и поселился у Буниных навечно, осложнив их и без того драматичную семейную жизнь. В.Н. жалела его, защищала, прежде всего от горячего Ивана Алексеевича…)

Покончив с отмщением, Бунина обрела свой обычный мягкий тон. Выразила понимание: некоторые боятся и не любят людей даже под легким хмелем, таким, конечно, на Новогодних балах бывать тяжело, но… «Подумайте, устроители только и стараются опоить всех, чтобы с каждого получить как можно больше, и «молодцы-богачи» без помощи Бахуса не расщедрились бы... В прошлом году вся наша танцевавшая зала была пьяна, иначе мы не могли бы вместо крюшона продавать бурду из муссо с клемантинами... как всем было весело.

С нашими писателями младшего поколения я два года работала на таких балах, и у меня не осталось от них ничего неприятного, я с ними очень сблизилась, с некоторыми подружилась, все были наготове сделать что нужно… Смоленский в пять часов утра проверил мне счета с Татой Каминской, он ведь хороший бу<х>галтер. И как весело и удачно работал наш буфет!»

Кошка не пробежала.

 

После бала Тэффи пыталась выстроить планы на ближайшее время. Пьесу закончила, Николай Николаевич Евреинов готов приступить к постановке. Ей, конечно, придется принимать участие в работе над спектаклем, как и писать воскресный текст. Но надо подумать и о дополнительном заработке — иначе не свести концы с концами, — о турне со своими вечерами. Дотошно расспрашивает Бунина (он ездил по Прибалтике в мае прошлого года), как вести себя с антрепренерами, чтоб они не обошлись с ней как с «легковерной особой». Поэтому ей важно знать, оплачивал ли «соблазнивший» писателя «эксплоататор» дорогу, визы, отели, питание. Сколько платил с каждого вечера. Фикс или проценты? Приходилось ли выступать в больших помещениях. Дал ли «негодяй» аванс и гарантию, положил ли ее в Париже в банк, и как выглядела сумма...

Клялась Ивану Алексеевичу все ответы сохранить в тайне. («А моим предпринимателям все равно буду врать как для меня выгоднее».)

А пока — театр.

Комедия «Ничего подобного».

В полицию маленького французского городка приходит письмо от американца Адама Мурзина — он ищет своих родственников-эмигрантов. Есть такие. Мурзин Яков, хозяин маленькой лавчонки («У других доход, а я всю жизнь только приплачиваю»), его племянники Николай и Густ. Они невероятно возбуждены известием: «Колесо фортуны переворачивается…» Уверены, что объявившийся дядюшка миллионер: он же американец! Вот и его письмо отправлено из роскошного нью-йоркского отеля… Но Яков озабочен: «Главная беда — этот паршивый город. — Во всем мире не найдешь города с таким населением». В городке беженцы из России, Германии, Чехии, из Китая, Испании, Италии… «И еще прут со всех сторон… Такие сюда дьяволы понаехали — прямо оборотни». Якову страшно, что среди всего этого «разномордия» еще какие-нибудь Мурзины найдутся и надо будет делиться. Ему это противно: «Все равно, что с чужой свиньей из одного корыта хряпать».

Новость об американце привела в движение весь городок: моют улицы, прокладывают дороги, готовят лавровый венок миллионеру, мэр пишет кантату… Объявились, как и ожидали, самозванцы, доказывающие свое родство с Мурзиными. Знать бы заранее, чем все обернется…

Всех обескуражил вид долгожданного миллионера Адама, его обтрепанная одежда. А он будто не замечает растерянности хозяев, не скрывает, что беден. В лавочке родственников радуется, что наконец-то хорошо поест. Аферист, — решают Мурзины, — каков обман с отелем! Не обман: Адам спокойно объясняет, что служит там — чистит обувь, моет туалеты… Хозяева прикидывают, как теперь выйти из щекотливого положения, как объяснить всем, что опростоволосились, — народ-то в городишке паршивый («Понаехали!» — ворчит Яков).

И только Марилька, веселая девушка, которая служит у Якова, сочувствует Адаму. Она убеждает его незаметно исчезнуть, уехать, выводит через черный ход и дает денег — нельзя же человеку без денег.

А через два дня, когда доказавшие свое родство с Мурзиными пытаются доказать обратное, Адам возвращается. На личном самолете, с личным пилотом. Забирает равнодушную к богатству Марильку, больше всего мечтающую бродить по свету с гитарой, и улетает на глазах обезумевшей от зависти толпы…

Определили художника постановки — приглашен МАД. Михаил Александрович Дризо был известен в России. Его, одессита, сотрудничавшего в основном с местными газетами, не прочь были заполучить и столичные издатели и редакторы. Аверченко желал встретиться с ним на «суровых» страницах «Сатирикона». Но настоящая популярность пришла в эмиграции. Его рисунки — без комментариев и с остроумными лаконичными подписями, — появляются не только в русских изданиях, но и во французских. И хотя он впервые пробует свои силы в театре, ни Евреинов, ни Тэффи не сомневались в успехе.

Надежда Александровна с удовольствием обсуждала с ним образы персонажей.

«Дорогой Михаил Александрович,

Вы меня спрашивали о типах в моей пьесе. Как раз говорила об этом с Евреиновым. Вы правы — американцу хорошо дать круглые очки с черными ободками. Седоватые виски и очень румяную рожу. В последней картине нарядите его в клетчатую кепку, клетчатые очень яркие носки, штаны, гольфы и безумного цвета галстук — какие-нибудь полосы зеленые и оранжевые и что-нибудь в этом роде. Сапоги с квадратными носами, желтые. В зубах — трубка. Вместо галстука можно шарф.

Николая я переделала из часовщика в монтера, чинящего велосипеды. Он недавно приехал из Сов. России. Может быть, сделать его рыжим, такие бывают оболтусы с челкой на лбу. <…>

Яков степенный, но не старик, с бородкой, может быть, плешивый, но не обязательно.

У Густа какая-нибудь жилетка «фантази», галстучек пестренький.

Бруно — завитой барашком, на мизинце колечко, губки бантиком, галстук поэтический, фуляровый, с развевающимися концами.

Вот приблизительно, как они мне представлялись, но Ваша фантазия, конечно, даст больше.

Шлю Вам самый сердечный привет. Ваша Тэффи».

Автор радуется костюмам. Режиссер доволен проектом декораций, стенных плакатов, «остроумных на редкость». «Браво! Все наши актеры в восторге, — писал Евреинов МАДу З0 марта. — А я с воскресенья репетирую в гриппе, при температуре 38; как будто легче стало, но здорово умаялся. А бедная Тэффи все еще болеет! Что за март такой!»

 

Надежда Александровна словно накликала беду, написав в новогоднем письме Буниной: «Что-то даст нам новый год. Я от смерти не прочь, но болезни не желаю. Не люблю боли…»

«Я ужасно больна. Такая боль уже скоро две недели, что лежу и вою, и когда кончится неизвестно, — сообщает она теперь дорогой Верочке. — Называется болезнь «Zona». Воспаление нервов левой руки, а на коже, по ходу нервов, пузыри, вроде оспы. Незаразительно. Проною. Работать, конечно, не могу, денег, конечно, нет. Под пьесу деньги взяты еще осенью и прожиты. Сегодня на мой вопрос, «надолго ли еще», доктор ответил: «А может быть, и на два месяца». Два месяца мне, конечно, не протянуть, умру раньше, но и более короткий срок как и чем прожить не понимаю.

Если бы Вы были в Париже, я знаю, Вы бы что-нибудь для меня придумали: вечер, сбор, не знаю что. Кроме Вас, у меня никого нет. Лежу и вою от боли. Особенно ночью до морфия — ужас. Было и краткое, но яркое воспаление желчного пузыря. <…>

Если бы Вы приехали! Ваша кровная Тэффи».

Zona в России больше известна как опоясывающий лишай. Его вирус сходен (или идентичен) с вирусом ветряной оспы — ветрянки. Надежда Александровна по-медицински точно описала суть болезни. Но главное — от болей некуда деться. Они длятся месяцы, бывает, что и годы. Напасть может быть вызвана инфекционными заболеваниями, нарушением обмена, нервно-психическим переутомлением… Последнее — как раз случай Тэффи.

Апрель — облегчения не наступает.

«Вот уже месяц, как я лежу и непрерывно вою. Впрочем, нет. С перерывами. Днем лучше — ночью ужас. Даже через морфий слышу боль.

Лечат меня вовсю — сыворотками, вакцинами, рентген<овскими> лучами.

Вы советуете, дорогая, ни о чем не думать. И я действ<ительно> и не могу ни о чем думать. Все мне безразлично, все в сравнении с болью — ерунда. Но когда смотрю на себя со стороны, то немножко удивляюсь: «Что эта старая дура будет делать, когда боль пройдет. Ведь работать она не так скоро сможет. А врачи заставят хорошо ее питать и проветривать. <…> Сегодня потащат на рентгеновские лучи…»

И через несколько дней:

«Верочка, милая! Пропадаю! Ничто не помогает. Не помог даже морфий <…> Сплю урывками по 3, 5 минут <…> Организм так переутомлен нервно, что ни на какие вакцины не реагирует. Давно надо было начинать нищенствовать, да все было совестно. Писала Милюкову, просила воздействовать на правление, чтобы сочли мне пропуск как плотный отпуск. Газета отказала. Предложили напечатать в мае два лишних фельетона. Я, больная от переутомления, буду, значит, усиленно работать.

Насчет сбора я ни к кому не обращалась, да и не к кому.

Силы падают с каждым днем. Сердце начинает сдавать — болит и бьется».

Получив первое письмо о болезни, Вера Николаевна, добрая душа, сразу же обратилась к отзывчивой Наталье Ивановне Кульман, писательнице, та связалась с Зайцевым, решили, что Борис Константинович немедленно пойдет к Алданову и вместе они «составят воззвание» за подписью нескольких писателей — о поддержке Тэффи…

 

Между тем уже анонсируется премьера «веселой комедии» «Ничего подобного». Она состоится в зале «Журналь» 9 мая, в воскресенье, в первый день Пасхи.

Пасха — любимый Праздник автора. В русском Париже вовсю идет подготовка к нему. В русских ресторанах и магазинах — куличи, пасхи! Запахи корицы, ванили…

Когда-то она давала «Пасхальные советы молодым хозяйкам» в «Сатириконе».

«Прежде всего мы должны помнить, что из пасхальных приготовлений важнее всего сама Пасха, так как праздник получил свое название именно от нее, а не от кулича и не от ветчины, как предполагают многие невежды.

Поэтому на Пасху мы должны покупать пять фунтов творогу у чухонки и хорошенько сдобрить его сахаром.

Если пасха приготовляется только для своего семейства, то этим можно и ограничиться. Если же предполагается разговение с гостями, то нужно еще наболтать в творог яиц и сметаны. Гость еще требует и ванили, чего тоже забывать не следует.

Чтоб показать гостю, что пасха хорошо удобрена, в нее втыкают цветок. Гость, если он человек неиспорченный и доверчивый, должен думать, что цветок сам вырос — и умилиться.

С боков пасхи хорошо насовать изюму, как будто и внутри тоже изюм. Иной гость пасхи даже и не попробует, а только поглядит, а впечатление получит сильное».

Веселилась…

В эти предпасхальные дни не ей одной не до веселья. Кому-то, наверное, еще хуже. Плевицкую перевозят из Парижа в тюрьму города Ренн. Суд присяжных вынес вердикт: «Виновна». 20 лет каторги. На суде она появлялась в черном шелковом платье, черных лайковых перчатках, на плечи было наброшено котиковое манто…

В каторжной тюрьме ее ждет арестантская форма.

 

Премьера «Ничего подобного» прошла без автора.

Из рецензии в «Последних Новостях» Тэффи узнала, что эта пьеса «бесспорно лучшая» из ее больших пьес.

В «Моменте судьбы» блестки остроумия и метких словечек явно преобладали над требованиями театра и «только здесь, сознав, очевидно, что для сцены требуется нечто иное, — автор дал нам пьесу, полную движения, — с развитием действия, беспрерывным и последовательным. И — такова сила таланта — пустяковый сюжет дал материал для большой веселой комедии.

Попади эта фабула в иные руки, получился бы легонький водевильчик — а у Тэффи это вылилось в пьесу — в течение трех часов приковывающую внимание публики.

В чем секрет такого успеха? Вспоминается любопытный анекдот из жизни Дюма. Знаменитого романиста зашел навестить сын. Его попросили подождать: старик очень занят. Автор «Дамы с камелиями» терпеливо уселся у кабинета отца. Но вдруг оттуда послышался громкий смех. Уверенный, что отец не один, Дюма отворяет дверь и говорит: «Ну, если здесь хохочут, то и я не прочь посмеяться». Но в кабинете никого, кроме отца не оказывается. «Кто же здесь хохотал? — спрашивает изумленный Дюма. — «Да это я, — отвечает старик. — Я сейчас написал такую сцену, от которой, кажется, умереть можно со смеха. В самом деле, друг мой, — прибавил он, — знаешь ты, почему мои сочинения занимают публику? Потому что они меня самого занимают, когда я их пишу».

Думаю, что — помимо общепризнанного остроумия Тэффи, меткости ее языка и наблюдений, — в успехе ее не меньшую роль играет то, что она сама радуется своему ощущению жизни, своему чувству действительности. Это не только устанавливает живую связь с аудиторией, но заражает и режиссера и исполнителей. К. П-въ.»

В этом же номере газеты сообщается, что «в виду совершенно исключительного» успеха, с которым прошли первые два спектакля, пьеса «Ничего подобного» пойдет еще два раза подряд в субботу 15-го и в воскресенье, 16 апреля».

А Тэффи «радуется своему ощущению жизни»: «Такое чувство, что неслась через силу и треснулась лбом о столб», — это из письма Буниной после Пасхи.

Был консилиум. Zona перешла в полиневрит — воспаление нервов, болезнь тоже длительная и мучительная. («Лежать еще не менее трех недель».) Врачи обещают, что боли постепенно угомонятся. Главное, чтобы температура стала нормальной. А чтобы рука — она не двигается в плече, и пальцы не сгибаются — начала действовать, надо месяца два …

Навещала ее дочь Валерия по дороге из Лондона в Варшаву. Провела с ней несколько дней…

С наступлением мая ничего не изменилось. Болезнь не отпускает и все то же безденежье. Плоды благотворительной кампании не ощутимы. Лекарства дороги, и надо бы заплатить Евгении Антоновне за уход — уколы, обтирания. Хотя после кончины Павла Андреевича Е.А. Васютинская была скорее компаньонкой, чем помощницей по дому, но снова пришлось вернуться к обязанностям сиделки. И ей нужны хоть какие-то деньги: сын остался без работы.

И еще печаль: умер кузен Лев фон Гойер. Последний, кто звал ее Надюшей.

«После тяжелой и продолжительной болезни тихо скончался…», — сообщают в «Возрождении». «Все такие скомканные эпилоги…» — скажет, горюя, Тэффи.

Был-был человек… Яркий, разносторонне одаренный. Юрист, финансист, действительный статский советник. После окончания С.-Петербургского университета работал финансовым агентом российского правительства в Пекине. Был членом Государственного экономического совещания. В 1919-м — министр финансов, в Омском правительстве Колчака… Потом жил в Париже, написал интересные работы о Дальнем Востоке. Обрел известность как прозаик. Вышли его книги «Жестокосердный каменщик», «Запретный хлеб», «Семилепестковый лотос». Он был масоном: член-основатель ложи Гамаюн, председатель ложи Капитул Астрея… Масонство во Франции было легально.

В июне Надежду Александровну смотрел всемирно известный невролог Рэймон Монье-Винар — автор книги «Неврология». («Сторговали для меня со скидкой первое светило…»). «Светило» прописало уколы (они должны были бы совершенно успокоить боль, но оказались непереносимо болезненными) и быстрого выздоровления не обещало («Что вы хотите — нужно время»).

«А ведь только шакал может себе позволить три месяца выть и не работать.

Друзья меня не забывают. Цветов тащат как на покойника», — сообщает Вере Николаевне.

Тэффи не забывают и читатели. Она им необходима. Ее фельетоны, рассказы — отдушина, даже если пишет не о веселом. А удивительная самоирония помогает смотреть на жизнь не так безнадежно, даже если у тебя полоса неприятностей.

И вот уже сколько воскресений нет Тэффи в газете. Наверное, было так много звонков и писем в «Последние новости», что редакция еще в мае сочла необходимым опубликовать заметку «Болезнь Н.А. Тэффи»:

«На запросы многочисленных почитателей Н.А. Тэффи о состоянии ее здоровья сообщаем, что болезнь ее приняла затяжной характер. Писательница уже более двух месяцев больна воспалением нервов в мучительной и сложной форме. Тяжелое осложнение представляет парализованная вследствие неврита рука».

 

«Верочка, дорогая, моего письма другим не читайте. Я пишу только Вам.

Сейчас 5 ч. утра. Ночь идет плохая. Несмотря на морфий (пришлось впрыснуть), рука болит, не сильно, но нудно и, несмотря на изрядную дозу снотворного, спать не могу. Раньше 8 ч. жалко будить Евг<ению> Ант<оновну>. Птицы уже щебечут. День начинается. Завтра ровно 3 месяца, как я лежу. Будь у меня муж, он бы меня давно из жалости пристрелил».

Прежняя Тэффи узнается! Острит! Птиц слышит. Боль уже не такая сильная. Может все-таки дела идут на поправку? Сообщил же Зайцев Бунину:

«Тэффи, слава Богу, поправляется. В день смерти Х.(Ходасевича — 14 июня — Т.А.) был у нее, она перед моим приходом даже выходила немного на улицу. <…> Нынче с базара Вера принесла известие, что Тэффи выезжает (или собирается) в Булонский лес на прогулку. Подай Господи».

Вера Николаевна в письме Тэффи, видимо, выразила радость по поводу такой хорошей новости, и Надежда Александровна поиронизировала над слухами:

«Это ничего, что меня видели в Булонском лесу, — меня видели и на спектаклях русского балета, а вчера получила письмо из Риги с поздравлением полного выздоровления.

Мои же дела таковы, что выволакивали меня два раза на скамейку перед домом, но пришлось этот разгул прекратить, п<отому> ч<то> усилились боли и поднялась темпер<атура>. <…> Последнее время дают много брому, и я от него одурела, т<ак> ч<то> если в письме падежи неправильны, то учтите бром, а я умница. Жаль, что не увидимся скоро».

Вот уже и август. В городе духота, но куда-то ехать нет сил. Решилась все-таки отправиться в Сюрен, под Парижем, в медицинское заведение имени маршала Франции Фердинанда Фоша. Знала, что там роскошно и красиво, но ехала только во имя воздуха — не для радости: видела себя на террасе, где лежат, завернувшись в пледы «полудохлые выздоравливающие». Знакомых там не будет, значит опять «одиночное заключение и потустороннее безмолвие». Из Сюрена сообщала Зайцевым 21 августа 1939 года: «Это гигантская больница, выстроенная и устроенная на американский вкус, страшно комфортабельная, с огромными террасами, больше похожа на отель или даже на океанский пароход».

Надеялась окрепнуть на «пароходе». Во всяком случае, можно будет понять, вернувшись в Париж, что она из себя представляет и насколько способна решать давно надвинувшиеся проблемы.

Работа — сможет ли, как прежде, выдавать, «кирпич» в воскресный номер?

Жилье — придется расстаться с удобной квартирой на улице Версай, к которой привыкла — жутко выросла плата.

Евгения Антоновна, ее верная помощница, близкий человек, собралась уходить — очень устала… Как без нее?

 

Надежда Александровна не предполагала, что из Сюрена она вернется в другую жизнь.

А ведь это предсказал не астролог Нострадамус — французский маршал Фердинанд Фош, главнокомандующий союзными войсками, человек, поставивший точку в Первой мировой войне. В ноябре 1918 года в его вагоне было подписано Компьенское перемирие, остановившее все военные действия. Окончательный мир был закреплен в июне 1919 года Версальским мирным договором, условия которого были чрезвычайно тяжелы и унизительны для потерпевшей поражение Германии. Вот тогда мудрый маршал заметил: «Это не мир, это перемирие на 20 лет». Он ошибся лишь на два месяца: спустя 20 лет и 65 дней началась Вторая мировая война. Ожидаемое всегда неожиданно.

Погруженная в болезнь, Надежда Александровна, видимо, и не заметила, как изменились обстановка, настроение в Париже. С приходом Гитлера к власти военная тема и политика врывались во многие разговоры, но, казалось, что непосредственно Франции ничто не угрожает.

«К концу 30-х, когда тень Гитлера падала уже за Рейн, на французский пейзаж, наши нервы понемногу начали сдавать. Приближалась страшная осень 1939 года, — пишет Василий Яновский в книге воспоминаний «Поля Елисейские». — Еще в августе лучшие экспонаты скандинавских блондинок наводняли Париж: такой жажды греха и продолжения жизни Монпарнас, по утверждению старожилов, давно не испытывал, Люксембургский сад изнемогал под тяжестью цветов и похоти…»

Все, казалось бы, несоединимое в одном клубке: и «сдающие нервы», и жажда удовольствий, и тревога, и неверие в то, что с Францией может произойти нечто страшное.

Большинство парижан считали перспективу войны маловероятной, хотя агрессивные действия Гитлера в Европе обрели зловещую планомерность — аншлюс Австрии, аннексия части Судетской области, принадлежащей Чехословакии… Весной 1939-го Германия заявила о своих притязаниях на город Данциг и потребовала открыть «польский коридор», созданный после Первой мировой войны для выхода Польши к Балтийскому морю. В ответ на отказ поляков Гитлер объявил недействительным ранее заключенный с Польшей Пакт о ненападении … Вот-вот может грянуть война, и тогда Франция и Англия как союзники Польши, давшие ей гарантии поддержки в случае агрессии со стороны другого государства, не смогут остаться в стороне.

В августе газеты, русские «Последние новости» в том числе, выносят на первые полосы рекомендации Комитета пассивной обороны, правила, которые отныне должны неукоснительно соблюдаться: затемнение окон и дверей, запрещение световых витрин. Жителям, которые, не связаны с работой в Париже и намерены перебраться в провинцию, советуют сделать это немедленно. Министерства внутренних дел и народного просвещения озабочены немедленной эвакуацией детей…

Но парижане, проявляя легкомыслие, не спешили следовать призывам властей.

Первое сентября — вторжение германских войск в Польшу, бомбардировка Варшавы, Кракова, Гдыни — внезапно изменило всю жизнь. Началась Вторая мировая война.

Вскоре в «актюалитэ» (в кинохронике), вспоминает Яновский, парижане увидели, как поляки «пускали свою конницу против тяжелых танков Крупа. Всадники, по экипировке похожие на ахтырских гусар, бросались на стальные башни, извергавшие огонь, и тут же превращались в дымящееся мясо…»

Народ устремился к вокзалам, уходят из Парижа переполненные поезда, по дорогам движутся вереницы автомобилей, нагруженных домашним скарбом.

Началась всеобщая мобилизация…

3 сентября объявлено: Англия с 11 часов утра и Франция с 5 часов находятся в состоянии войны с Рейхом.

«Француженки и французы! — прозвучало вечером обращение премьер-министра Эдуарда Даладье. — Начиная с восхода солнца 1 сентября, Польша является жертвой самого грубого, самого циничного нападения. … Ответственность за пролитую кровь лежит целиком на правительстве Гитлера… Франция и Англия умножали свои усилия для спасения мира. Еще сегодня утром … они обратились к германскому правительству с последним призывом к его рассудку, прося приостановить военные действия и начать мирные переговоры.

Германия ответила нам отказом.

Француженки и французы, мы воюем, потому что война нам навязана.

Вы соедините все ваши усилия в глубоком чувстве единения и братства для спасения родины.

Да здравствует Франция!»

Начались военные операции на французском фронте, и Париж быстро принимает военный облик. Ночью погружается во тьму — закрыты кафе, кинотеатры. Утром оживает. Начинает работать метро, хотя и с сокращенным движением. На всех линиях список 28 станций — безопасных укрытий на случай тревоги. Открываются рестораны (военным скидка 10 процентов!), магазины — их витрины заклеены полосами желтой бумаги для предохранения стекол от вибрации во время взрывов.

Мгновенно изменился спрос — никто не покупает дорогую парфюмерию, ценную мебель. Расхватывается синяя бумага, которой заклеивают окна во всех квартирах, чтобы свет не падал наружу. Самый ходовой товар у расторопных уличных торговцев — карманные лампочки и батарейки к ним: электрический фонарь и противогазовая маска всегда должны быть под рукой, предписывают правила пассивной обороны. Если завоет сирена, надо одеться при свете фонарика, закрыть ставни, счетчики газа, электричества, воды и направиться в убежище…

Люди не расстаются с масками — в ресторанах, кафе на вешалках вместо зонтиков их металлические футляры. Маска на поясе у продавца газет, у торговки на базаре,

у нищего… Если человек на улице без маски, можно не сомневаться: иностранец.

В «Последних новостях» сообщение о борьбе с паническими слухами — за их распространение арестованы русская эмигрантка Мария Баскакова и сапожник Луи Колень…

 

 

Важная информация о снабжении Франции предметами первой необходимости и о запасах впрок:

«Если потребитель поступает неразумно, запасаясь в больших количествах сахаром, предусмотрительные хозяйки поступили бы правильно, если бы заготовили некоторое количество масла. В западных районах масла много и оно продается дешево. Этой зимой цена его значительно поднимется. Масло можно консервировать: солить или топить. Масло хорошего качества лучше солить, худшего топить».

5 сентября в 3 часа 40 минут парижане впервые услышали вой сирены — alert — тревога!..

 

С «корабля» выздоравливающих Надежда Александровна вернулась в другой Париж.

Так и вертится определение почти полугодовой полосы ее жизни: болезнь, переходящая в войну.

«В террасах кафе все, как было, — всматривается она в город. — Может быть, немножко меньше народу, чем всегда, и лица серьезнее. <…>

Только ночью город меняет свой облик. Тихий, мертвый, темный. Огни погашены, и мы видим луну. Мы видим лунный свет на улицах Парижа. Зрелище фантастическое.

На огромной пустой площади, как декорация какой-нибудь чудесной трагедии в стихах, застыл собор святого Августина. В зыбком фосфорическом тумане выезжает на черном коне черная Жанна д'Арк».

Строки из ее репортажа «В эти дни», который появился в «Последних новостях» 8 сентября, в пятницу. Видимо, написала она его, не распаковывая чемодана, и редакция решила не дожидаться воскресенья, ее «законного» дня, чтобы сообщить читателям: долгожданная Тэффи снова с вами.

С сентября до июня она будет с ними каждое воскресенье, вплоть до закрытия своей газеты — до вторжения немцев в Париж.

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская