Последний из могикан / Николай Рушковский

Последний из могикан / Николай Рушковский

 

Статья в PDF

 

Он человек, который проработал в одном театре 66 лет. Человек, который примерно столько же прожил с одной семьей. Человек, который был знаком через одно рукопожатие со Станиславским, Чеховым, корифеями МХАТа. Человек, который выпустил практически 14 наборов актерских курсов, проработав в институте 55 лет. Человек, который открыл три театра в Киеве — это Театр «Сузір'я», Новый драматический театр на Печерске и театр «Мастерская Николая Рушковского». Это все — один человек, Николай Николаевич Рушковский.

В таких случаях принято говорить — прекрасный человек, талантливейший актер, и все это будет правда. Сам он не любил этих слов, был иначе воспитан.

Мы были знакомы с моего детства, около 45 лет, я называл его в шутку «обломок империи» — он был из очень интеллигентной московской семьи. Получил не просто хорошее воспитание, но и «правильные» гены, это ДНК, дарованное в наследство, не давало ему совершать те поступки, которые сегодня считаются, к сожалению, совершенно обыденными в актерской среде — заносчивость, штукарство, гонористость.

Он был кумиром многих поколений. Не назначенной журналистами или властью «звездой», а именно Кумиром.

В театр шли на Рушковского. Это был своеобразный знак качества. Молодые люди четыре года ждали набор на актерский курс в Мастерскую Рушковского — это был тоже знак качества. Смешно, но некоторые, несостоявшиеся в Мастерской студенты, с гордостью говорили, что их отчислил с курса Николай Николаевич. И это был тоже своеобразный знак качества. В любой театральной точке мира слова «ученик Рушковского» звучат как своеобразный пароль. И если назвать их братством, то это тоже не будет преувеличением.

Зрители воровали его портреты из фойе театра, коллеги, обращаясь к нему за помощью, всегда были уверены, что не останутся без соучастия. Ученики знали, что услышать от него жесткую критику порой значит намного больше, чем похвалу.

Он был превосходным учителем, ему достаточно было войти в аудиторию института, и мальчишки и девчонки (не скажу, что из подворотни, скажем, сложного воспитания) обязательно преображались.

Он был педагог, который имел авторитет не только на своих курсах, когда говорили: «идем на экзамен к рушковцам» — и это всегда было интересно. Коллеги-педагоги зачастую ревностно относились к показам и спектаклям на его курсах. Ревность иногда доходила до того, что под благовидным предлогом не пускали своих студентов на его показы. Когда происходило что-то хорошее и качественное говорили: «ну конечно, это же рушковцы». Потому что Николай Николаевич следил еще и за обычным, «человеческим» образованием и воспитанием своих студентов.

Много лет назад мы с ним придумали смешной курс, он назывался «Ликбез», ликвидация безграмотности. В чем он заключался: мы показывали записи знаковых спектаклей со знаковыми актерскими работами разных времен. Это была своего рода передача не просто того, что он знал, видел, прочувствовал, — а воспитание, прививка вкуса. Его студенты при его поддержке ездили и смотрели лучшие спектакли в различных городах Союза. Порой он сам находил деньги на такие поездки.

У него был вкус к жизни. И проживал он ее смакую, наполняя каждый день, каждый час, каждую минуту смыслом.

Он не был фанатом театрального дела, но всегда служил ему и старался делать все, чтобы его актерский аппарат постоянно был в форме. Долгое время он ходил в любое время года в открытый бассейн на «Динамо». Нужно заменить сердечный клапан — меняйте, поставить кардиостимулятор — ставьте. Все для того, чтобы выйти на сцену и работать со своими учениками. Он делал все, чтобы жить полноценной жизнью.

В театре у него не было четкого амплуа. Он мог быть прекрасным лирическим героем и великолепно играл Ромео. Он мог быть социальным героем и тут в театре Леси Украинки ему не было равных. С упоением, ярко, сочно играл комические роли, ярко живописал своих отрицательных персонажей. Достаточно вспомнить его Брызгалова в «Кафедре» В. Врублевской — обаятельный негодяй, яркий представитель советской номенклатуры. Никогда не забуду его комичного, фонтанирующего Городулина в «На всякого мудреца довольно простоты» А.Н. Островского с чудесными вздыбленными бровями. Мне кажется, что именно его чудесные брови чуть не сыграли с ним злую шутку, когда один из главрежей театра затеял постановку пьесы о Леониде Брежневе. Благо, генсек или его советники были при разуме и запретили постановку этой пьесы.

В Николае Николаевиче была какая-то чертовщинка, которая могла выскочить из него в любой момент. Он мог быть необычайно серьезным и закрытым, а мог схулиганить с превеликим удовольствием. Он умел держать удар. Тут очевидно срабатывала еще и армейская, фронтовая закалка. В семнадцать лет попал на фронт и провоевал до самой победы.

В последние годы у него были три замечательные работы на сцене театра. Одна, как бы привет из прошлого, из далеких шестидесятых — роль Александра Чехова в спектакле «Насмешливое мое счастье». Кстати, в этом спектакле за пятьдесят лет он блистательно сыграл роли обоих братьев Чеховых — Антона и Александра. Драматург Анатолий Крым подарил ему роль стареющего Дон Жуана в спектакле «Завещание целомудренного бабника» и была еще легендарная роль Фирса в «Вишневом саде», мечта многих артистов. Он ими необычайно дорожил, и в каждом спектакле не просто проживал судьбу этих персонажей, а священнодействовал. И в 80, и в 90, и в 93, выходя на сцену, заставлял зрителя содействовать, сопереживать вместе с ним. А еще от него веяло творческой молодостью, когда возникает ощущение, что актер своей энергетикой заполняет все сценическое пространство.

И со своими учениками он порой был моложе, чем они. Искренне радовался и огорчался. Когда ему что-то студент не додавал по профессии, он мог прокричать: «Верни мне мое время, потраченное на тебя!» Сумасбродная ведь фраза, как студент вернет ему время? Эта фраза сначала приводила студентов в ступор, а потом они понимали: с Рушковским шутки плохи. И фраза эта уже давно стала крылатой.

Он никогда не был злым, не был жестким педагогом. Но не был и добреньким.

Рушковский руководствовался убеждением: «Сможет ли мой студент прокормить себя своей профессией?», и если видел, что студент «не сможет себя прокормить» — он с ним прощался. Конечно, он совершал ошибки. Самое интересное другое — он гордился своими ошибками. Одна из ошибок, которую он признавал и даже в общем-то бравировал ею, — это то, что в свое время он не принял на курс Сергея Маковецкого.

Когда я говорил: «Николай Николаевич, ну как же вы просмотрели-то такого»? — он отвечал: «Значит, не был готов тогда. Значит, в тот момент были ребята ярче».

Он констатировал это с точки зрения профессионала: в тот момент были люди ярче и сильнее, чем Сережа. Это потом они не станут такими, как Сергей. Но в тот момент — они были ярче.

Есть расхожая фраза: «Некто или такой-то был фанатично предан делу», — ничего подобного тут не было — фанатом Рушковский никогда не был. Он был рационально эмоциональным человеком. Он был человеком, который понимал свое место в искусстве, свое место в театре и иначе себя не мыслил. В этом не было фанатизма, в этом были любовь, преданность, служение.

С Изабеллой Ильиничной, его супругой, у них были трогательные отношения. Николай Николаевич рассказывал, что Изабелла Ильинична была отличницей в Школе-студии МХАТ, а он, придя после армии, учился на тройки-четверки. Когда они приехали в Киев, вернее сказать, Изабеллу Ильиничну пригласили в лучший театр страны, а Николай Николаевич поехал за ней, то его долгое время называли Бэллы муж, или муж Павловой. Но вскоре на театральном Олимпе они поменялись местами, и она оказалась в тени мужа.

Повторюсь: он был кумиром зрителей, а не звездой, назначенной журналистами. Сегодня у нас нет кумиров, остались назначенные звезды, а еще совсем недавно билеты спрашивали «на Рушковского».

Последние несколько лет, перенеся несколько операций на сердце, он мог совершенно спокойно позволить себе приходить в театр, спокойно общаться, быть даже не мэтром, а километром — он себе этого не позволял.

Более того, буквально сейчас, перед операцией — его прооперировали в пятницу, 30-го ноября, накануне в среду мы разговаривали, и он мне сказал: «14 декабря у меня «Вишневый сад», я на него не успею». Это говорил человек со сломанной ногой, которому шел 94-й год.

Я ответил: «Рушковский, вы думаете, что говорите, у вас сломана нога!» — «Ну да, ну да. Борька, ты знаешь, они мне сказали, что через три месяца после операции я смогу выйти на сцену». — «Конечно, сможете, какие разговоры», — ответил я.

Я им всегда восторгался, по-хорошему даже завидовал этой его вере в жизнь, этому умению радоваться жизни и неумению думать о плохом.

Когда-то у нас в театре работала замечательная актриса, Евгения Мануиловна Опалова, народная артистка Украины, ее любила публика, обожала молодежь театра. У нее был любимый партнер, Виктор Михайлович Халатов. Когда Виктора Михайловича не стало, встал вопрос, кто сообщит об этом Евгении Мануиловне. Вызвался Николай Николаевич.

Он пришел к Евгении Мануиловне, она открыла дверь и поняла по его виду, что что-то случилось. «Евгения Мануиловна, Виктор Михайлович умер». И она произнесла в ответ такую фразу: «У театра отвалилась одна стена». Именно эта фраза вспомнилась мне, в тот момент, когда я узнал, что Николай Николаевич ушел из жизни. Не знаю, рухнула ли стена, но то, что и в театре, и в театральном институте одна из несущих опор рухнула, уверен. Надеюсь, что его ученики сумеют восстановить эту опору, в которой обязательно будет частичка чудесного человека, талантливейшего актера и потрясающего педагога Николая Николаевича Рушковского.

 

 

 

ШЕФ

Игорь Афанасьев,  заслуженный деятель искусств Украины, актер, режиссер, драматург, писатель, студент Николая Рушковского выпуска 1975

Как только его ни величали студенты театрального института: «Ник Ник», «Коля», «Руш». Но первое место на всех его тринадцати наборах занимало веское «Шеф». Неудивительно. Он всегда был подтянут, голову держал высоко и гордо, и когда шел по улице, то ни у кого не возникало сомнений, что это идет Актер.

Николай Рушковский был воспитан плеядой великих современников: Константин Хохлов и Влад Нелли кланялись друг другу на входе в театр, приподнимая шляпы, Михаил Романов и Мария Стрелкова шли по коридорам, здороваясь с Юрием Лавровым и Евгенией Опаловой, в бутафорской мастерской раскрашивал реквизит начинающий художник Давид Боровский, Леонид Варпаховский дискутировал с Николаем Соколовым на художественном совете, рядом в гримерке сидели Олег Борисов и Павел Луспекаев, изгнанные вскоре из храма за грехи. А еще улыбалась волшебной улыбкой и стреляла пронзительными глазками студентка Ада Роговцева…

И в этот царский клуб был приглашен выпускник Школы-студии МХАТ Николай Рушковский.

Он прослужил театральному искусству в одном и том же городе Киеве и театре почти семьдесят лет. Из своих девяноста трех!

В институте он воспитывал не актеров — он воспитывал жрецов театра. Из-за его обаяния и мастерства «ядом» театральной жизни пропитывались художники, композиторы, солисты оперы, драматические герои и комики, эстрадные исполнители и кинозвезды. Он уводил за собой в мир кулис, из которого выход был только один — на сцену. В связи с его уходом будет много умных статей, объективных, исторически обоснованных, профессионально отточенных… А может быть, и не будет. Он пережил всех своих современников, а нынешняя ситуация в Украине не располагает любить русский театр и его жрецов.

Меня лично, семнадцатилетнего мальчишку, в 1971 году привел на прослушивание к Николаю Рушковскому Александр Владимирович Парра. В дальнейшем он стал вторым педагогом на нашем курсе и принес много интересного в методику обучения.

Николай Николаевич, — сказал Алик, — этого еще никто не испортил.

Ну, поглядим, поглядим, — важно потер руки живой классик.

Алик попрощался и, проходя мимо меня, коротко сказал: «Делай все,

как в последний раз в жизни!»

Когда я отчитал басню, прозу и принялся за стихи, Николай Николаевич поднял руку и твердо произнес:

— Довольно! Кто родители?

— Так, — замялся я, — обыкновенные люди…

— Но к искусству отношения не имеют? — настойчиво продолжил Рушковский.

— Нет, — покачал головой я и вдруг выпалил семейную тайну, — но моя бабушка танцевала в императорском театре!

— Вот, — многозначительно поднял палец Николай Николаевич, — генетика не продажная девка империализма! И под какой фамилией творила твоя бабушка?

— Не знаю. Она работала с балетмейстером Мордкиным. По паспорту она — Надежда Филипповна Ростопчина.

— Ты не шутишь? — вскинул густые брови под самый лоб Николай Николаевич. — Ты вообще знаешь, кто такие Ростопчины?

— Нет, — честно сознался я, понимая, что наступил конец света.

Мэтр прошелся по фойе, затем чему-то улыбнулся и громко расхохотался. — Поклон бабушке, и занеси документы в институт на мой курс. Я не даю тебе никаких гарантий, парень, но шансы у тебя хорошие.

Барственным шагом Николай Николаевич прошел к выходу из фойе и махнул оттуда рукой. — Привет императорскому балету, Наполеону и твоему пращуру, генерал-губернатору Москвы!

И это свершилось! Мы стали студентами русского курса Киевского театрального института имени Карпенко-Карого. Пишу «мы», потому что у каждого из тринадцати наборов своя энциклопедия достижений и потерь, но у всех есть ощущение единого «мы», детей Ник Ника.

Жизнь театрального института выглядела со стороны довольно странно. По всем углам и аудиториям мычали, вопили, корчили рожи и рвали на себе одежды на вид вполне нормальные молодые люди. Они же учились делать подлинно и реалистично все то, что делали до сих пор в жизни не задумываясь.

Седая тень Станиславского висела в каждом классе рядом с портретами Ильича, и во всяком этюде нужно было прежде всего определить правильную идею, которая бы не противоречила кодексу строителя коммунизма.

Соцреализм стоял за каждой дверью.

Разбирая мотивы поступков Ромео, нужно было объяснять, что парень полез на балкон второго этажа только для того, чтобы прикоснуться кончиками пальцев к волосам любимой и умереть от счастья. Героиню пьесы Островского «Бесприданница» Ларису Карандышев убивал из пистолета исключительно потому, что она изменила ему с богатым капиталистом, а настоящая ярость и ненависть могла возникнуть у советских людей только при виде немецко-фашистских захватчиков.

В аудитории русского курса происходили вещи иногда несовместимые с генеральной линией советской культуры. Мы играли отрывки из Шукшина, Радзинского и Ануя, шеф привозил из Лондона записи рок-оперы «Иисус Христос — суперзвезда», а из Польши фотографии спектаклей Ежи Гротовского, мы сочиняли и исполняли бойкие капустники, скетчи и песни, которые становились гимном института, несмотря на то, что были на русском языке. У Рушковского была великолепная команда единомышленников. Народный артист Украины режиссер Николай Алексеевич Соколов, великолепный мастер сценречи и красавица Евдокия Алексеевна Герасимова, великий мастер балета Федор Баклан, уже упомянутый Алик Парра, добрейший и самый органичный от природы актер Сергей Филимонов. Это была команда, которая умела из кухарки и дворника сделать джентльмена и леди, если, конечно, персонаж хотел того и прикладывал усилия в этом направлении.

Ник Ник и его помощники старались внедрить в сознание своих воспитанников четкое понимание тройной психологии, по которой жила вся советская страна: говорилось одно, подразумевалось другое, а в кармане сворачивалась настоящая фига, которую и нужно было превратить в сверхзадачу!

У него были барские замашки. Всегда тщательно выбрит, одет с иголочки, импозантен, снисходителен к бытовым неурядицам курса и жесток по отношению к лености и равнодушию.

Если можешь жить без театра — живи! Но служить театру могут только те, кто без него жить не может!

После нашего выпуска его ближайшим соратником и помощником стал Игорь Славинский, который принял руководство русским курсом из рук Ник Ника, но ушел от нас раньше шефа. Год 2018 стал для нас печальным.

Ник Ник очень смешно злился. Он подключал к голосу грудные резонаторы, говорил значительным баритоном, надувал щеки и его брови топорщились как колючки у ежа. Наигрывал как провинциальный статист! Потому что был бесконечно добр и любил каждого студента. По моему, он никогда никого не отчислил за всякие глупости, но пыхтел на нас очень значительно! Он не лез в личную жизнь студентов и не занимался разбором их личных взаимоотношений, но когда случались драмы и трагедии, мог выслушать и что-то посоветовать.

Очень старался устроить нашу жизнь после получения диплома. Открыл несколько новых театров в Киеве, отправил целый курс в Беларусь, помогал с прослушиваниями в Москве, Питере и Одессе.

Когда меня решили перевести на режиссерский факультет, Ник Ник меня не отпустил, и мне пришлось учиться на двух факультетах сразу. Когда я написал первую пьесу, он прочитал и посоветовал учиться у Зорина и Арбузова, что и произошло. Когда я поставил спектакль «Варшавская мелодия-2» и вернул Аду Роговцеву в активную театральную жизнь, Рушковский просто хлопнул меня по плечу и сказал: «Ты сам не представляешь, что ты сделал!» Он был изящен и прост в общении, он умел сидеть за одним столом с рюмкой в руках и сохранять невидимую дистанцию между Мастером и учениками, он умел провести черту между доброжелательностью и амикошонством. И никого и никогда не пускал в покои своей личной жизни.

Он любил наши успехи и защищал нас от ханжей и идиотов, он выпустил в жизнь множество мальков, из которых иногда вырастали театральные акулы, ерши и щуки, но сам оставался для нас большим китом, неспешно плавающим по утрам в бассейне «Динамо».

В голодные девяностые, когда ему исполнилось семьдесят пять, я работал в США, но прилетел на юбилей. Я ему подарил пиратский сундук, в котором лежали настоящие монеты-доллары, и все решили, что они золотые. Невозмутимый Рушковский тут же заявил на весь зал Дома актеров: «На всех хватит!» Он не был сказочно богат, но производил впечатление очень состоятельного человека, особенно когда рядом с ним появлялась его Муза и жена, Изабелла! Говорят, что супруги, так же как хозяева и собаки становятся со временем похожи друг на друга. Я застал чету Рушковских уже в том состоянии, когда нельзя было по стилю отличить никого — ни отца, ни жену, ни сына!

Мне не удалось ни разу в жизни поработать с шефом как с актером. Халтуры он не любил, а к Театру русской драмы меня не подпускал мой педагог по режиссуре Михаил Резникович. И я его понимаю. Этот театральный лев умел охранять свою территорию. Я рад уже тому, что когда между Рушковским и Резниковичем возник конфликт, Михаил Юрьевич и Николай Николаевич выслушали меня оба и продолжили сотрудничество. Хотя Ник Ник умел обижаться. Он выходил по кабинетам министерств помещение для небольшого театра начинающего режиссера, а когда тот демонстративно забыл об этом, то Рушковский долго не подавал ему руки. В топку конфликтов внутри русского театра я никогда не попадал, но знаю, что Ник Ник делал все для сохранения Ады Роговцевой в труппе, когда ее вынудили уйти из театра, несмотря на открытое письмо актрисе, написанное им в защиту Михаила Резниковича.

Я не случайно обхожу стороной его актерский багаж. Об этом лучше писали Борис Поюровский, Борис Львов-Анохин, Валентина Заболотная и другие театральные критики СССР. Об этом можно было спросить у зрителей, души не чаявших в вечно молодом и красивом Коле Рушковском.

Мы виделись через большие промежутки времени, но каждый раз при встрече он разговаривал так, как будто мы расстались вчера. Я писал ему поэмы и песни на его 80, 85, 90-летия… Уверен, понадобилось бы и на 95, и на 100. Он работал до последних дней и получил травму после сыгранного спектакля. Но мое особое мнение — это был перелом душевный. Он пережил многих сверстников и учеников, но сейчас оказался в ситуации, когда русский театр в Украине может стать изгоем, как и русский язык. Боюсь, что это станет реальностью. Но реальностью станет и то, что гены Рушковского не пропадут в океане театрального мира, они научены бороться.

В 1972 году я написал песню, которая стала гимном института, и Шеф ее любил.

 

Серым клином журавлиным

Через бури и пороши

Сквозь века летят былины

И напевы скоморошьи…

 

Два крыла у песни каждой,

Но одно у песни сердце —

Если влюбится однажды,

От нее — не отвертеться.

 

И летят к Земле навстречу

Потревоженные звуки

И садятся не на руки,

А на души человечьи…

 

Скоморохи, скоморохи —

Наши деды, наши братья,

В наших душах — ваши крохи,

И надежды, и проклятья.

 

И шагаем мы к порогу

Окровавленного века

То ли к черту, то ли к Богу…

А быть может, — к человеку?

 

А над нами длинным клином

То ли песни, то ли птицы,

Как последние зарницы

В небе августовском стылом…

 

Сквозь года и сквозь пороши

Рвутся песни скоморошьи

И садятся не на плечи,

А на души человечьи…

 

Когда наступит весна и начнется капель за окном — слушайте внимательно. «Ник-Ник» — будут звенеть капли талой воды, а падающий с крыши снег будет шуметь: «Руш!», а в театре помощник режиссера закричит в микрофон: «Коля на сцену!» И все актеры подумают: «Шеф опоздал на выход!»

Но он уже никогда никуда не опоздает.

5 декабря 2018 года он ушел.

Занавес.

Аплодисменты.

 


Фотогалерея


Комментарии

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская