Невояжи Олеши

Невояжи Олеши

 

Статья в PDF

 

Занимаясь более сорока лет творчеством Юрия Карловича Олеши, составляя все это время летопись его жизни, я неотступно следую за ним в прошлом, а он за мной — в моем настоящем.

 

Как и Пушкин, Олеша никогда не выезжал за рубеж, но только его невыездность, в отличие от пушкинской, была добровольной. Почему?! Ведь после появления на свет «Зависти» в 1927-м, а затем «Трех Толстяков», ряда рассказов и пьес, вмиг обрушившаяся на него мировая слава, не раздражавшая поначалу властей, весьма способствовала путешествиям, о которых Олеша мечтал с детства. Книги его в СССР выходили огромными тиражами, переводились на иностранные языки, а пьесы наперебой ставили лучшие театры страны. Он получал большие гонорары, наряду с Маяковским, Пастернаком, Ильфом, Петровым, Катаевым и другими вовсю уже путешествующими по миру писателями был членом литературной секции ВОКС (Всесоюзное общество культурных связей с заграницей), потому без особого труда мог оформить себе любую зарубежную командировку. Да и лучшие литераторы первой волны русской эмиграции, мало кого чтившие из советских писателей, с восторгом бы встретились с ним где-нибудь в Париже или Берлине. «“Зависть”… в “Красной нови”… опрокидывала, уничтожала доводы наших недругов на Западе, уныло бубнивших о единообразии, конформизме советской литературы», — сообщал Лев Никулин в воспоминаниях об Олеше. Суть этих слов подтверждается прозаиком и мемуаристом Ниной Берберовой в книге «Курсив мой». Через полвека после выхода «Зависти» она, жена и литературный соратник Владислава Ходасевича, расскажет об их с мужем впечатлении о романе:

«Об Олеше (и я этим горжусь) я написала в эмигрантской печати первая. Это было летом 1927 года, когда “Зависть” печаталась в “Красной нови”, а я писала для парижской газеты хронику советской литературы. Считалось, что ее пишет Ходасевич, но на самом деле писала ее я, подписывала “Гулливер” (по четвергам, в “Возрождении”) и таким образом тайно сотрудничала в обеих газетах, что, разумеется, открыто делать было совершенно невозможно. Я делала это для Ходасевича, который говорил, что неспособен читать советские журналы, следить за новинками…

Итак, летом 1927 года я прочитала “Зависть” и испытала мое самое сильное литературное впечатление за много лет. Это было и осталось для меня крупнейшим событием в советской литературе, пожалуй, даже большим, чем “Волны” Пастернака. Передо мной была повесть молодого, своеобразного, талантливого, а главное — живущего в своем времени писателя, человека, умевшего писать и писать совершенно по-новому, как по-русски до него не писали, обладавшего чувством меры, вкycoм, знавшего, как переплести драму и иронию, боль и радость, и у которого литературные приемы полностью сочетались с его внутренними приемами собственной инверсии, косвенного (окольного) показа действительности. Он изображал людей, не поддаваясь при этом изображении соблазну «реализма», давал их в собственном плане, на фоне собственного видения мира, со всей свежестью своих заповедных законов. Я увидела, что Олеша — один из немногих сейчас в России, который знает, что такое подтекст и его роль в прозаическом произведении, который владеет интонацией, гротеском, гиперболой, музыкальностью и неожиданными поворотами воображения. Сознательность его в осуществлении задач, и контроль над этим осуществлением, и превосходный “баланс” романа были поразительны. Осуществлено было нечто, или создано, вне связи с “Матерью” Горького, с “Цементом” Гладкова и вне "Что делать?" Чернышевского — но непосредственно в связи с “Петербургом” Белого, с “Шинелью”, с “Записками из подполья” — величайшими произведениями нашей литературы… В “Последних новостях”, где я регулярно печаталась, только через несколько месяцев появился отклик на “Зависть”. Люди спрашивали Ходасевича: “Да правда ли, что это так замечательно?” Он к этому времени уже прочел роман и позже, в 1931 году, за своей подписью написал об Олеше. Ходасевич отвечал, что роман несомненно превосходный».

В тех же воспоминаниях очень любопытна сравнительная оценка Берберовой двух почти одновременно возникших на литературной арене прозаиков: Набокова и Олеши. «Однажды, — писала она, — в 1929 году… один из редакторов “Современных записок” внезапно объявил, что в ближайшем номере журнала будет напечатана замечательная вещь. Помню, как все навострили уши. Ходасевич отнесся к этим словам скептически: он не слишком доверял вкусу М.В. Вишняка… Я тогда уже печатала прозу в “Современных записках” и вдруг почувствовала жгучее любопытство и сильнейшее волнение: наконец-то! Если бы только это была правда!

Кто?

Набоков.

Маленькое разочарование. Недоверие. Нет, этот, пожалуй, не станет “нашим Олешей”». (Речь идет о романе Набокова «Соглядатай», опубликованном в ноябре 1930 года в 44-й книге «Современных записок».)

Кстати, сам Набоков, брезгливо относившийся к советской литературе, выделял из нее, высоко оценивая, четырех прозаиков, в том числе и Олешу. В интервью, опубликованном в его книге «Строгие суждения», он раскрыл и точно сформулировал найденный ими способ художнического выживания:

«Были писатели, — говорил он, — которые поняли, что если избирать определенные сюжеты и определенных героев, то они смогут в политическом смысле проскочить, — другими словами, никто их не будет учить, о чем им писать и как должен оканчиваться роман. Два поразительно одаренных писателя — Ильф и Петров — решили, что если главным героем они сделают негодяя и авантюриста, то, что бы они ни писали о его похождениях, с политической точки зрения к этому нельзя будет придраться, потому что ни законченного негодяя, ни сумасшедшего, ни преступника, вообще никого, стоящего вне советского общества — в данном случае это, так сказать, герой плутовского романа, — нельзя обвинить ни в том, что он плохой коммунист, ни в том, что он коммунист недостаточно хороший. Под этим прикрытием, которое им обеспечивало полную независимость, Ильф и Петров, Зощенко и Олеша смогли опубликовать ряд первоклассных произведений, поскольку политической трактовке такие герои, сюжеты и темы не поддавались. До начала тридцатых годов это сходило с рук».

И Жан-Поль Сартр не прошел мимо Олеши, отметив его «мрачный индивидуализм» в «Зависти», назвав писателем с корнями, длящимися от Достоевского, его литературным потомком.

И, конечно же, Олеша не был обойден вниманием Георгия Адамовича, следившего своим западным критическим оком за происходившем в советской литературе. Он писал в 1929-м: «Имя Юрия Олеши еще два года тому назад не было в России никому известно. Теперь этот писатель один из тех, о ком больше всего говорят, и созданный им тип Кавалерова упоминается в критических статьях без пояснений, как упоминаются Рудин или, например, Передонов. Единственный роман Олеши «Зависть» доставил ему славу, и надо признать, что слава эта не имеет ничего общего с искусственно и бессмысленно раздутыми репутациями вроде репутации Гладкова, Либединского, Ляшко, Семенова и других эфемерных знаменитостей. Олеша — настоящий писатель…»

Вкупе эти оценки без лишних комментариев демонстрируют причину резкого неприятия литературными кругами русской эмиграции А. Белинкова, пополнившего ее ряды в 1968 году. Его попытки напечатать на Западе книгу «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша» оказались тщетными. Огромный интерес к ней возник у советских читателей после публикации глав из нее журналом «Байкал» в том же 1968-м перед отъездом автора. Редакция «Байкала» была разогнана, номера журналов изъяты из обращения, и текст ходил по рукам в самиздатовских перепечатках. Но авторитетными литературными силами русского зарубежья книга Белинкова была воспринята пасквилем на Олешу. В ней ясно виделась подгонка фактов биографии и творчества писателя под авторскую политическую концепцию, обозначенную в заголовке. И только через шесть лет после смерти Белинкова его вдове удалось опубликовать в маленьком мадридском издательстве, не печатавшем до этого русских текстов, книгу мужа. Любопытно, что публикация ее в России перестроечных времен не стала событием и прошла незаметно.

Но мы отвлеклись. Вернемся к невыездному Олеше конца 1920 — середины 1930-х годов. Ясно, что после такой реакции Запада на дебют писателя, перед ним готовы были распахнуться страницы лучших журналов и двери книжных издательств Русского зарубежья. А уж с помощью нескольких европейских языков, которыми владел Олеша, он без загвоздок вписался бы не только в элитную эмигрантскую, но и в мировую, разноязычную литературу. Не может быть, чтоб писатель не задумывался об этом. Поляк по происхождению, шляхтич, потомок двух знатных родов Речи Посполитой, блестяще образованный молодой человек, он отказался в 1922 году эмигрировать с родителями в Польшу, заявив, что хочет стать русским писателем. В это время уже была начата работа над «Завистью», длившаяся пять лет. Позади — окончание самой аристократической в Одессе Ришельевской гимназии, перевод предисловия «Метаморфоз» Овидия на русский язык; встреча, начало дружбы и сотрудничества с Катаевым, Багрицким, Ильфом, Петровым и другими представителями складывавшейся в те времена Южно-русской школы; поэтический успех в литературных объединениях «Зеленая лампа», «Студенческий молодежный кружок» и других; первоначально романтическое восприятие революции; короткая служба радистом в Красной Армии; множество публикаций лирических и сатирических стихотворений, рассказов и карикатур в одесской прессе; встреча с Владимиром Нарбутом, работа под его руководством сперва в одесском ЮгРОСТА (Южном отделении Всеукраинского бюро Российского Телеграфного Агентства), а затем в харьковском РАТАУ (Радио-телеграфного агентства Украины); первые публикации в харьковских журналах пьесы «Игра в плаху», рассказа «Ангел» и ряда других произведений; драматическая любовная история с Серафимой Суок, ушедшей от него к Нарбуту; переезд в Москву, работа в транспортной газете «Гудок» под псевдонимом Зубило, ставшего легендой советской журналистики; романтическая влюбленность в тринадцатилетнюю Валю Грюнзайд и сочинение для нее романа «Три Толстяка», забракованного поначалу всеми издательствами; женитьба на Ольге Суок (средней из трех известных сестер) и, наконец, окончание работы над «Завистью» с первой публикацией ее в лучшем московском литературном альманахе «Красная Новь».

Книгой с иллюстрациями Натана Альтмана «Зависть», уже переводимая на языки мира, вышла в начале 1928 года в издательстве «ЗиФ» («Земля и Фабрика»), созданном и возглавляемом Владимиром Нарбутом. Следом за ней там же выходят и «Три Толстяка» с двадцатью пятью иллюстрациями Мстислава Добужинского. Олеша, казалось бы, счастлив. Он бросил журналистскую работу, много писал и печатался. Теперь он мог почувствовать себя тем самым русским «писателем с корнями», которого увидел в нем Сартр, таким прозаиком, которым мечтал стать и наконец стал. В конце 1920-х были написаны и опубликованы главные его рассказы: «Лиомпа», «Любовь», «Цепь», «Вишневая косточка», «Пророк», «Человеческий материал» и другие. В Театре имени Вахтангова и Ленинградском БДТ в 1929-м состоялись премьеры спектаклей по его драме «Заговор чувств», написанной по мотивам «Зависти». С 1930 года его пьеса «Три Толстяка» игралась в МХАТе и в Ленинградском БДТ, а в 1931-м Всеволод Мейерхольд поставил «Список благодеяний», написанный Олешей по заказу ГосТИМа. Вскоре и другие драмтеатры страны вовсю играли его пьесы, а с 1935 года в Большом театре с успехом шел балет «Три Толстяка», поставленный Игорем Моисеевым на музыку Виктора Оранского. О какой еще славе мечтать такому успешному прозаику и драматургу!

Но ситуация уже давно не казалась радужной. Вениамин Каверин вспоминал в «Эпилоге», как он, познакомившись с автором «Зависти» в конце 1920-х, поинтересовался, что он собирается писать после такого «счастливого начала»? «Так Вы думали, что “Зависть” — это начало? — ответил ему, присвистнув, Олеша. — Это — конец».

Да, еще с 1925 года на писателей-интеллигентов, объявленных пока еще не «врагами народа», но уже «попутчиками советской власти», воинственно наступал РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей). Он требовал от них срочных перевоплощений в «сыны трудового народа», директивно побуждал отбросить свои «гамлетизмы» и писать о героях пятилетки, включаясь в создание пролетарской литературы. Выход «Зависти» «попутчика» Олеши практически совпал с отправной точкой сталинских репрессий. После расторжения Великобританией в мае 1927-го торговых и дипломатических отношений с СССР, преподнесенного народу подготовкой к новой иностранной интервенции, на страну накатил психоз: шпиономания, расстрел дворян и других представителей «бывших», массовые аресты интеллигенции. В конце 1927 года был исключен из рядов ВКП(б), а через пару лет отправлен в ссылку вместе с тысячами других оппозиционеров бывший ответственный редактор «Красной нови» Александр Воронский. В середине января 1928-го был сослан в Алма-Ату лидер оппозиции Лев Троцкий, через короткое время изгнанный из СССР. Владимир Нарбут, буквально успевший стать первым книжным публикатором Олеши, летом 1928 года был исключен из рядов ВКП(б) и отстранен от руководства «ЗиФ». В такой обстановке и отмечалось тезоименитство «Зависти», нацелившее на ее автора тотальнейшее внимание. Ее хоть и восхвалил нарком просвещения Анатолий Луначарский, среди советской критики романа не редкостью были и такие отзывы, как напечатанная в седьмом номере «Нового Лефа» 1928 года похожая на донос передовая статья Осипа Брика, озаглавленная «Симуляция невменяемости». В ней критик раскрывал карты автора, создавшего, говоря словами Набокова, «определенных героев», с надеждой «в политическом смысле проскочить». Брик писал: «Секрет Олеши чрезвычайно прост, он представил вредителей невменяемыми… Кавалеровы опасны совершенно реальной опасностью. И, если хоть на минуту поддаться обману Олеши и ослабить бдительность, то эти господа Кавалеровы уже без всякого юродства сделают свое шахтинское дело… (Громкое дело 1928 года, показательный процесс в Шахтинском районе Донбасса по обвинению большой группы руководителей и специалистов угольной промышленности в шпионской деятельности, вредительстве и саботаже.) Нужно видеть врага не только тогда, когда он идет на тебя с оружием в руках, но и тогда, когда он прикидывается юродивым, пьяненьким, невменяемым. Когда он хочет сначала тебя усыпить с тем, чтобы задушить во сне. Жалеть рано. Надо сначала добить!».

Олеше давно уже ясно, куда несет их всех рок событий, так или иначе сваливший на этой «палубе большой» многих близких ему поэтов, функционеров, друзей. За кордоном — свобода, родители, недосягаемая для советских граждан мировая культура. Думал ли он когда-нибудь о спасительном бегстве? В конце 1920 — начале 1930-х еще можно было успеть. Дневники и письма молчат об этом. А вот то, что о поездке в Европу мечтал, — известно. Почему отказал себе в этом — непонятно. Возможно, не хотел одалживаться у властей, зная, что за любую загранкомандировку придется расплачиваться так или иначе. К тому же, в те времена, когда мог это сделать, ему, скорее всего, было просто некогда — чередой шли театральные заказы на пьесы, заключались издательские договоры и т.п. Он много и продуктивно работал, выезжая, в основном, только на короткое время в Одессу и Ленинград, где продолжал писать. А потом уже стало поздно — последняя форточка на Запад для него с треском захлопнулась.

В 1931 году он делает в дневнике запись о работе над пьесой «Список благодеяний», заказанной ему ГосТИМом:

«Я ее писал в Ленинграде, в “Европейской” гостинице… Пьеса о “советском” и “европейском”.

Я никогда не был в Европе. Побывать там, совершить путешествие в Германию, Францию, Италию — моя мечта. Вижу во сне иногда заграницу. Что же это за мечта? Быть может — реакционная? Попробую разобраться в этом».

Эта запись явно перекликается с монологами героини пьесы — известной советской актрисы Елены Гончаровой. Она, долго размышлявшая о побеге в Европу, пытается решить свою судьбу, бросив на чаши весов два списка — преступлений и благодеяний советской власти. «Теперь сложим обе половины вместе, — говорит она. — Это я… Это моя тревога, бред. Две половины одной совести, путаница, от которой я схожу с ума… Я человек старого мира, который спорит сам с собой».

В ранних вариантах этой пьесы, откровенно названной первоначально «Исповедь», героиня — то полька, то немка, в связи с чем, как и автор, знает польский и немецкий. Олеша, свободно владея еще и французским, отправляет ее в город своей мечты, в Париж. «Главное — совершенное знание языка, — говорится в пьесе, — без него невозможна карьера за границей». У героини их два, а у ее создателя — более трех. «Я заработаю. Я прославлюсь на весь мир», — восклицает актриса. В тех же вариантах ее зовут еще не Еленой, а Досей, уменьшительным именем писателя Модеста Занда, аlter ego Олеши, героя пьесы «Смерть Занда», над которой драматург работал одновременно со «Списком благодеяний». «Завтра я уезжаю за границу, — говорит актриса. — В среду буду в Париже. Сон! Сбывается мечта жизни. Я еду за границу!» В одном из вариантов пьесы героине рассказывают, что «Париж на Одессу похож». Эта фраза возвращает нас к дневниковой записи Олеши 1931 года, где автор пытался разобраться в том, откуда взялась его «реакционная» тяга к Западу. Он писал:

«Я детство и юность провел в Одессе. Этот город сделан иностранцами. Ришелье, де Волан, Ланжерон, Маразли, Диалегмено, Рапи, Рено, Бонифаци — вот имена, которые окружали меня в Одессе… И по происхождению я поляк... католик… Я ожидал, что путешествия будут самым легким делом моей жизни...

Я был европейцем…

В детстве я жил как бы в Европе…

Вся мечтательность моя была устремлена к Западу».

О том же грезит и героиня «Списка благодеяний»: «Я приеду в Париж… Я знаю: будет дождь… сверкающий вечер… Париж, Париж! Великая литература! И я пойду себе… счастливая, свободная…»

Да, подобно Флоберу Олеша мог бы воскликнуть: «Мадам Гончарова — это я». Пьеса «Список благодеяний» в ранних вариантах однозначно отвечает на вопрос, размышлял ли ее автор о побеге на Запад. Ведь, не умея врать в творчестве, он безрадостно представлял свою дальнейшую судьбу в СССР. «Вы знаменитая артистка, хорошо зарабатываете. Чего еще вам не хватает?.. Почему же на фотографиях у вас такое беспокойное выражение глаз?» — спрашивали Гончарову перед ее отъездом в Париж. Писателя Занда волновала тема убийства, а от него требовали произведений о героях пятилетки. Олеша, конечно, как и любой художник, мечтал о славе, но только славе свободного писателя, без рапповского диктата, резолюций и политических установок. «В нашей стране, — говорит Кавалеров в «Зависти», — дороги славы заграждены шлагбаумами… Одаренный человек либо должен потускнеть, либо решиться на то, чтобы с большим скандалом поднять шлагбаум». И словно эхом в романе звучит постулат его соратника по «заговору чувств» Ивана Бабичева: «…тут надо примириться или... уйти с треском. Хлопните, как говорится, дверью».

В «Списке благодеяний» Олеша, «обдумывая в письменной форме», по его выражению, способы выживания художника в СССР и за его пределами, решал не только судьбу Гончаровой. Он вновь пытался перехитрить время, создать подтекст, подобный восхитившему в «Зависти» Берберову и Набокова, найти новый художественный способ сказать завуалированную для советской цензуры правду. Надолго засев в Ленинграде, он писал пьесу самозабвенно, мучительно, многовариантно, опасаясь даже временного перерыва в работе. 24 февраля 1930 года, отвечая на письмо жены, Олеша пишет: «Пока не сделаю того, что решил, не приеду… я кажется привезу великое произведение…» Но Мейерхольд торопил, дирижировал замыслом, затеянная игра не была безопасной и становилось ясно, что без компромиссов в этой истории не обойтись.

Первый вариант «Списка благодеяний» был прочитан Мейерхольду 24 марта 1930 года, после чего драматург вынужден был долго и основательно переделывать пьесу в антизападную, ура-патриотическую, уничтожая тем самым и свою мечту о Европе, Париже, свободе личности. Цензура была беспощадной. В связи с этим Олеша — в подавленном состоянии. «Я думаю, что написал плохую пьесу, — сообщает он в телеграмме Мейерхольду в августе того же года. — Над ней надо работать, а работать у меня нет сил. Если Вы говорите о депрессии Эрдмана, то у меня депрессия, на мой взгляд, не меньшая».

Премьеру «Списка благодеяний» сыграли в ГосТИМе 4 июля 1931 года. Роль Гончаровой, не просто разочарованной, а напрочь раздавленной капиталистическим миром, примкнувшей в финале к восставшим безработным и погибшей на баррикадах, исполнила Зинаида Райх. Умирая, героиня просила накрыть ее тело красным флагом. «Постановка пьесы не принесла лавров ни автору, ни театру, — вспоминал Александр Гладков, — хотя после премьеры и происходили шумные диспуты, и дискуссии в печати… Режиссер не пошел по пути условной философской притчи, чем по замыслу автора была пьеса, но он не нашел и достаточно последовательного и убедительного иного решения…» Через некоторое время после премьеры Олеша неохотно признался Льву Славину, что «Мейерхольд… испортил “Список благодеяний” безвкусными поправками, выбрасывая одни эпизоды, перемонтируя другие».

Этот провал Олеши-драматурга, конечно же, не пропустила и западная критика, с интересом следившая за творчеством полюбившегося писателя. Теперь уже сам Ходасевич, поддерживавший миф о том, что именно он, а не Берберова, был тем самым «Гулливером», воспевшим «Зависть» в 1931 году в «Возрождении», рецензировал пьесу.

«…я, помнится, был первым, — писал он, — отметившим в эмигрантской печати несомненное дарование молодого советского автора… приходилось мне отзываться о нем и позже, когда его имя уже приобрело у нас некоторую популярность. Все это позволяет мне быть уверенным, что никому не придет в голову заподозрить во мне враждебное предубеждение теперь, когда я вынужден с огорчением заявить о несомненнейшей неудаче, постигшей Олешу. Имя же этой неудаче — “Список благодеяний”…»

Далее Ходасевич пишет об абсолютном незнании Олешей Парижа, его географии, быта и обитателей, в связи с чем в пьесе возникают то и дело смехотворные несоответствия и перечень их велик. Он пишет, что Олеша, построив пьесу «на противопоставлении мира пролетарского — миру капиталистическому», о втором имеет «представление самое фантастическое и вздорное». Ходасевич с горьким сожалением анализирует злополучную пьесу писателя, не готового цинично лукавить в творчестве, в отличие от множества советских коллег, «ломавших» (и сломавших), по совету Виктора Шкловского, «себя о колено». (В книге В. Шкловского «Третья фабрика» (1926) говорится о ненужности свободы искусства: «Ломайте биографию. Пользуйтесь жизнью. Ломайте себя о колено».) Сокрушается, что в результате искаженной Олешей правды «пьеса его вышла ходульна, надумана и никому не нужна». И, завершая рецензию, подводит итог: «Если есть в ней (пьесе.) какая-нибудь подлинная драма, то это лишь драма самого автора. Видимо, в собственной душе силится он задавить, заглушить растущий в ней список преступлений советской власти. И, конечно, самый тяжелый, самый невыносимый пункт этого списка — та ложь, то постоянное насилие над собой, над своим искусством, над правдой этого искусства, над своей человеческой и художнической совестью, — которое принужден учинять писатель, отчасти за страх, отчасти за совесть, ищущий оправдания этой власти. Олеша оплевал прекрасный город, которого он не видел, оплевал эмиграцию, которой не знает и которую знать не смеет, убил свою героиню… и все это только для того, чтобы написать тенденциозную пьесу, в тенденцию которой он первый не верит, но изо всех сил старается убедить себя, будто верит. Без этой веры ему жить в Москве невтерпеж — а где взять эту веру? Вот в чем собственная его драма».

Легко догадаться, что после «Списка благодеяний» предполагаемая тайная мысль Олеши о спасительном переселении на Запад оставляет его навсегда. Он все глубже погружается в мало кому заметную неврастеническую депрессию, с чем-то смиряется, пытается обмануть себя и других, что перестраивается (вокруг него перестройка бывших «попутчиков» идет уже полным ходом), не заканчивает начатое, пьет, нарушает договоры с театрами и издательствами… Фальшь, проникшая в «Список благодеяний», породила невроз в дальнейшей работе. С 1928-го по 1933 год он пишет для МХАТ лучшую свою драму «Смерть Занда», рассказывающую о нищете писательских возможностей в СССР, о запрете интересующих его тем и скудности существования. Журнал «30 дней» напечатал в 1932 году комментарий Олеши к сцене из нее:

«Писатель Занд говорит: чтобы стать писателем, созвучным эпохе, надо отказаться от целого ряда тем. Есть темы, быть может, замечательные, но для нашего времени ненужные. Мало того, что ненужные — они вредны, реакционны хотя бы уже потому, что пессимистичны. Они размагничивают читателя, занятого строительством. Эти темы нужно вычеркнуть из записной книжки.

Но выход ли это — вычеркнуть тему? Уйдет ли она из сознания? Ведь выброшенная из записной книжки, она останется в мозгу. Она станет поперек мозга и помешает ему творить. Загоняемая внутрь, она будет изворачиваться и выползать на бумагу.

Если писатель Занд займется новой, большой, живой, жизнерадостной, «солнечной» темой, то все равно — так или иначе — смрадным хвостом или ядовитой головой высунется сквозь новое творчество Занда эта черная тема-ящерица…»

Пьеса практически была написана, оставалось только в финале «перестроить» писателя Занда, не желавшего ехать за темами в Магнитогорск и на другие социалистические стройки. Большинство литераторов вокруг него, как и вокруг самого Олеши, уже вовсю это осуществили. Катаев, например, написал роман-хронику «Время, вперед!» о строительстве Магнитогорского металлургического комбината (1931–1932), после чего вошел в коллектив авторов известной книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина». Среди тридцати шести писателей, собранных в ней под редакторским крылом Максима Горького, находились имена и других друзей-соратников Олеши — Михаила Зощенко, Виктора Шкловского, Алексея Толстого, Льва Никулина… «Если бы Гомер жил в наши дни, то писал бы о героях пятилетки», — вдалбливал успешный писатель Занду в пьесе. К счастью, ни Занд, ни сам Олеша о героях пятилетки так и не написали. В архиве сохранилось несколько конъюнктурных финальных сцен, перечеркнутых твердой рукой автора. Без подобного финала постановка была невозможной. Так и не получил МХАТ долгожданной пьесы. (Она была впервые поставлена в 1987 г. Михаилом Левитиным в Московском театре миниатюр, переименованном позже в театр «Эрмитаж». Спектакль назывался «Нищий, или Смерть Занда. Черновики пьесы». Композиция М. Левитина.) Но ее, так свободно говорящую о многом запретном, наполненную горькой иронией и болью по поводу тогдашней действительности, гибнущей культуры и краха творчества, — невозможно было ни поставить, ни напечатать в любые советские времена, а уж особенно в тридцатые годы.

«Смерть Занда» — водораздел в творчестве и судьбе Олеши. Далее — его знаменитая речь на Первом съезде советских писателей в 1934-м, с эффектной ключевой фразой, взятой из монолога Занда: «Cтою на ступеньках аптеки, прошу милостыню и у меня кличка “писатель”». Затем — новая, последняя его попытка перехитрить время. Он пишет киносценарий «Строгий юноша», воспевающий не героев пятилетки, а вечную молодость спорта, культивируемого в те времена. Отличный фильм по этому сценарию был снят Абрамом Роомом, но, увы, фокус не удался. Новая страшная волна сталинского террора накрывала страну после убийства С.М. Кирова 1 декабря 1934 года. Гайки завинтились уже до отказа. В 1936 году в стране началась кампания по борьбе с формализмом и натурализмом в литературе и искусстве, ударившая и по фильму «Строгий юноша», запрещенному именно за «формалистические выкрутасы». «Если бы картина Абрама Роома «Строгий юноша» вышла в 1935 году, а не была положена на полку, — говорил кинорежиссер Савва Кулиш, — то все направление, сделанное Антониони, — съемки длинными кусками, монтаж внутри кадра — появилось бы на четверть века раньше. А так был пропуск, а потом в другом месте это придумывают снова».

После запрета фильма Олеша был подвергнут писательскому остракизму (книги его не выходили с 1936-го по 1956 год), а Роому вынесли строгое порицание с запрещением впредь самостоятельно снимать фильмы... Постепенно от Олеши уходила слава. Он кормился литературной поденщиной и писал свой дневниковый «роман в стол», вышедший после его смерти в виде композиции «Ни дня без строчки» и «Книги прощания».

«Знаете ли вы, что такое террор? — читаем мы в его записях. — Это гораздо интереснее, чем украинская ночь. Террор — это огромный нос, который смотрит на вас из-за угла. Потом этот нос висит в воздухе, освещенный прожекторами…» (Кстати, ни одной строчки, посвященной Сталину, не найти в произведениях Олеши.)

«Хочу ли я славы? — спрашивал он себя в этих записях. — Нет. Хотелось бы не славы, а путешествия по миру». Но при этом он даже не выбрался к родителям в Польшу. Говорил, что мечтает заявиться к ним с новой книгой, обещал: «Вот допишу, тогда…» Он много работал, бесконечно менял замыслы, пил, лечился от алкоголизма, опять много работал, но преодолеть прочно захватившую его с середины 1930 годов депрессию, чередующуюся с неврозами, так и не смог. Реальные странствия он заменял чтением «Путешествия натуралиста вокруг света на корабле Бигль» Чарльза Дарвина и шутливо интересовался у побывавшего в Испании Льва Никулина: «Правда ли, что от Севильи до Гренады раздается звон мечей?»

«В старости, — писал Олеша в книге воспоминаний, — есть некий театр… Театр, повторяю, театр!.. Во сне я иногда вижу свое путешествие по миру, которого никогда не было. Чаще всего мне снится Краков — в виде стены, с которой свисают растения… Да здравствует мир без меня!».

 

Теперь во всех путешествиях по миру со мною — Олеша. Мы с ним побывали уже на его исторической родине в Польше, где, увы, он был мало кому известен, и я читала лекции о нем. Я рассказывала о его творчестве в США, Голландии и Германии, а теперь он переехал со мной из Москвы в Иерусалим, где я заканчиваю писать книгу о его судьбе. Думаю, что и в реальности Олеша бы с радостью побывал здесь. Он был поляком, но, взращенный Одессой, имел, как и Ильф, и Петров, и Багрицкий, и Бабель, еще одну, причем, кажется, главную национальность — одессит. А истинный одессит немыслим без еврейства в сердце, к какой бы изначальной национальности он не принадлежал.


Фотогалерея


Комментарии

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская