"Царица муз и красоты". Литературно-театральные гостевания в салонах Зинаиды Волконской

"Царица муз и красоты". Литературно-театральные гостевания в салонах Зинаиды Волконской

Статья в PDF

 

Обетованною землею для восторженных была тогда Италия <…> так неистощимо богатая и могущественная в художественных памятниках своего прошедшего.

Федор Буслаев

 

Княгиню чем ближе видишь, тем больше любишь и уважаешь. <…> В ней врожденная любовь к искусству.

С.П. Шевырев

 

В энциклопедиях и справочниках, литературных и исторических лексиконах, в тех, что столетней давности, и в тех, что самые сегодняшние, о Зинаиде Александровне Волконской, урожденной княжне Белосельской-Белозерской (3.12.1789–5.02.1862), уважительно перечисляются многие ее заслуги перед отечеством, напоминается, что была она интересным поэтом и прозаиком (см. о ней статью в первом томе биографического словаря «Русские писатели. 1800–1917». М., 1989), художницей, музыкантом и автором музыкальных сочинений, певицей с хорошо поставленным оперным контральто и актрисой-любительницей в ею же режиссируемых спектаклях, которые тоже вспоминались современниками как вполне профессиональные (ее театр был одним из множившихся в ту пору домашних, соперничавших с настоящими актерскими).

 

«РОЖДЕННАЯ С ДУШОЮ ПОЭТИЧЕСКОЮ»

 

Двести тридцать лет тому назад, в год рождения княжны Зинаиды Белосельской 1789-й, Моцарт послал жене письмо, в котором нас останавливает любопытная фраза: «Потом мы ели у русского посланника, где я много играл». Действительно, австрийский гений музыки в Дрездене был не раз гостем отца княжны, российского посланника при Саксонском дворе Александра Михайловича Белосельского (позже, при Павле I, ему приказали добавить к фамилии отличительное от других Белосельских: Белозерский). Бывал в его доме не только Моцарт: дипломата связывали дружеские контакты с многими знаменитостями той поры. Об этом свидетельствуют, в частности, письма (они в архиве потомков), ему адресованные и подписанные именами, известными всей Европе. Князь писал и ему отвечали кумиры тех времен Вольтер и Руссо, Бомарше и Мармонтель, Делиль и Лагарп… Список европейцев многократно удлиняется именами его русских друзей и соратников, из них ему были особенно близки историк Н.М. Карамзин, поэт В.Л. Пушкин (дядя Александра Сергеевича), поэт и министр юстиции И.И. Дмитриев, а далее идет немалый перечень еще других, кто входил в приятельский круг общительного государственного деятеля.

Баснописец Иван Дмитриев стал автором эпитафии, высеченной в 1809 году на камне надгробия князя в Александро-Невской лавре, скончавшегося всего-то на 57 году жизни:

 

Пусть Клио род его от Рурика ведет;

Поэт, к достоинству любовью привлеченный,

С благоговением на камень сей кладет

Венок, слезами муз и дружбы орошенный.

 

Похоронив отца (а еще раньше, в 1792-м, и мать Варвару Яковлевну, урожденную Татищеву), красавица-княжна Зинаида Александровна, увы, не по любви, а от отчаянного чувства сиротства вышла в 1810 году замуж чуть ли не за первого же выказавшего ей благорасположение. Им оказался флигель-адъютант Александра I князь Никита Григорьевич Волконский. Через год родился у них сын, названный именем деда и государя (как и дед, будет Александр Никитич дипломатом, а также свой приметный след оставит в 1845 году книгой «Рим и Италия»). Волконский-старший в Отечественной войне 1812 года примет участие уже в генеральском чине. Тогда же супруги станут при императорском дворе «своими» на долгие годы. В свите императора они объездят всю Европу, поживут в Дрездене, Праге, Вене, Париже, Лондоне.

В Россию Зинаида Александровна вернется в 1817 году и, переполненная впечатлениями, неожиданно для самой себя ощутит надобность взяться за перо (впервые она это сделала лет десять назад, когда по-девичьи увлеченно, но пока любительски сочиняла французские стишки). А теперь вот легко и радостно ею написались сразу четыре повести (и тоже на французском; ее «Quatre nouvelles» были изданы в Москве в 1819 году). В них прозаик-дебютантка выразила свою горькую разочарованность в нравах высшего света и книгою с ним расставалась навсегда. То, что в этом как раз и был авторский умысел, она раскрыла на первой же странице, посвящая сочиненное свояченице Софье Григорьевне Волконской: «Наконец, в европейской новелле я попыталась передать обычаи светского общества, которые так больно ранили нас обеих, и, особенно, показать предосудительное легкомыслие, с каким там произносятся суждения».

Многие таланты «княгини Зенеиды» (так произносили друзья им непривычное имя Волконской) впервые замечены были тогда, когда ее в восемнадцать лет, еще до замужества, назначили во фрейлины двора. Умницу-княжну выделил из всей своей свиты даже сам государь, не раз с нею беседовавший (см. его дружелюбные письма к Волконской в «Сборнике русского исторического общества». Т. 3. СПб., 1868. С. 310–316, а также ее мемуарно-исторический очерк «Последние дни жизни Александра I» // Русское слово. 1878. Т. 21. № 1). Свободно говорившая и писавшая на пяти языках, она не сразу освоилась в родном русском: такой была эпоха до Отечественной войны 1812 года и еще долго после нее – высшая знать России общалась и при Пушкине в основном на французском. Вспомним начальные сцены «Войны и мира», где в салоне фрейлины Анны Шерер изъясняются только на «изысканном языке» Наполеона, на котором, как пишет Лев Толстой, тогда «не только говорили, но и думали наши деды».

Читая «французские» сочинения Волконской, Иван Киреевский, один из ее почитателей, имел полное право сказать сожалительно, что она явила «известный пример русского таланта, отнятого у России французскою литературой». Однако и на родном русском, быстро его осваивая, публиковала она свою прозу и стихи в «Московском телеграфе», «Московском вестнике», «Московском наблюдателе», «Галатее», «Дамском журнале», «Литературной газете», «Телескопе», альманахе «Северные цветы».

Волконской принесло широкую известность, сделало ее интересным персонажем мемуаров современников не только писательство, а еще и то, что была она изобретательной деятельницей, активно ратовавшей за культурное сближение России и Европы, энергичной устроительницей просветительских обществ, хозяйкой самых изысканных литературно-артистических, музыкальных и художественных салонов в Риме, Петербурге, Одессе и, особенно, в Москве, где ее клуб охотно посещали В.А. Жуковский, А.С. Пушкин, А. Мицкевич, Д.В. Веневитинов, И.И. Козлов, А.И. Дельвиг, Е.А. Баратынский, П.А. Вяземский, В.Ф. Одоевский, М.Н. Загоскин, А.С. Хомяков, С.П. Шевырев, М.П. Погодин, П.Я. Чаадаев, С.А. Соболевский... Какие все интересные – исторические – имена!

Отраженная в первых же повестях княгини разочарованность в светской – праздной и пустой – жизни стала в 1820 году одной из причин ее решения покинуть Россию. Выявились и другие тому объяснения, в том числе неусидчивость и непоседливость – проявления ее всегдашней деятельной энергичности. Но у скоропалительного, как считали друзья, и непродуманного поступка нашлась причина более веская: увлечение культурными традициями и эстетическими обрядами латинства, в дальнейшем приведшие ее к уходу (сперва тайному) из православия и принятию католического вероисповедания. В те годы (да и в последующие) ей довелось сполна испытать горести осуждений, высказывавшиеся не только самыми близкими, но даже императором Николаем I. Она тяжело переживала укоры и навязчивые попытки переубедить ее, вернуть в лоно православной церкви, ею не понимаемые и отвергаемые.

Освободиться от этих печалей и томлений духа помогла Волконской Италия, где она сразу же попала в круг русских, родственных ей по интересам и увлеченностям.

Поселилась княгиня в приобретенном ею римском палаццо Поли. Одна из богатейших русских женщин обживалась здесь основательно, думая, что это уж если не навсегда, то очень надолго. И так случилось, что ее соседями стали русские художники, выпускники Петербургской академии художеств, расселившиеся в улочках в двух шагах от ее палаццо. Они были посланы на государственный счет (с «пенсиями») в римскую Академию художеств Сан Лука. (Заметим: не случайно была избрана для совершенствования мастерства русских художников именно эта академия; наряду с крупнейшими мастерами Европы стать ее членами были удостоены чести и наши соотечественники, среди них пейзажист Ф.М. Матвеев, скульпторы И.П. Мартос и П.К. Клодт, архитекторы В.П. Стасов, В.А. Глинка, А.И. Мельников, Д.М. Калашников).

Давно примечено, что в чужих краях «свои» быстро узнаются «своими» же. Не задержалось и знакомство наших юных дарований с княгиней в Риме, однажды зазвавшей их к себе в гости. Вскоре стало ясно, что этими встречами было положено начало первому русскому литературно-театрально-художественному клубу в Италии. Один из академических «пенсионеров», скульптор Самуил Гальберг, отписывал родным в Петербург о хозяйке римского клуба: она «женщина прелюбезная, преумная, предобрая, женщина – автор, музыкант, актер, женщина с глазами очаровательными».

А Сильвестр Щедрин, и тоже в письме к родителям от 15 декабря 1821 года, рассказал, на чем особенно задержался его взгляд художника во время одной из встреч в палаццо Поли: «Мы вчера провели вечер у княгини в день ее именин, собрание было домашнее и состояло из нас и итальянцев, любителей музыки и играющих у нее в театре. <…> Между прочим, одну залу убрали на манер древних римлян, повсюду установлена была серебряной посудой, вазами, лампадами, коврами, все это было переплетено гирляндами и делало вид великолепной; все мущины, одетые в римские платья, ввели княгиню в сию комнату, которую довольно удивила столь скорая перемена; дамы ужинали по-римски, лиожа на кушетках вокруг стола, а кавалеры в римских платьях, с венками на головах, им служили… После ужина много шутили, пели в честь ей стихи, словом сказать, было совершенно весело, подобным образом мы забавлялись у нее на даче во Фраскати; сия почтенная дама часто посещает наши мастерские и в каждом принимает живейшее участие. <…> У княгини Волконской часто бывает опера, где она сама играет и поет превосходно, а наша братия также занимает иногда роли безгласные».

Однажды княгиня вовлекла своих молодых друзей-художников в римский карнавал, раскрывший им (а с ними и нам) ее режиссерско-артистическую изобретательность. «Княгиня Зенеида Алексан<дровна> Волконская со всеми домашними, – рассказывает Сильвестр Щедрин, – были наряжены кошками, чем наполнили всю свою коляску, равно козлы и запятки были уставлены кошками, позади ее, также в коляске, наша братия, именно, я, Гальберг, Сазонов и Тон были наряжены собаками; таковые новые маски обратили на себя всех внимание, крик и хохот раздавались повсюду в награду».

В римский круг Волконской тогда же войдут и другие наши будущие художественные знаменитости: К.П. и А.П. Брюлловы, А.А. Иванов, Ф.А. Моллер, Ф.А. Бруни, Ф.И. Иордан, О.А. Кипренский. Общение княгини с талантливой русской молодежью в ней снова возбудило глубокий интерес к отечественной культуре, истории, литературе. Вернувшись в Россию в 1822 году, Волконская в Петербурге, на удивление – почти затворнически, пишет по-французски повесть «Славянская картина V века». Книга будет издана сперва в Париже в 1824 году, а через год появится и на русском в «Дамском журнале» (в переводе его редактора П.И. Шаликова). Повесть заметят, она станет предметом «всеобщих разговоров» в Париже, а потом и в России, где писательницу за эту книгу изберут в 1825 году почетным членом Общества истории и древностей Российских.

В 1824 году Зинаида Александровна поселяется в Москве и вовлекается здесь в формирование «Русского общества», взяв за образец европейские академии. А в 1827 году создает кружок «Патриотическая беседа», который вскоре вырастет в общество по распространению научных знаний о России в Западной Европе (добрый пример нынешним патриотам, пока только на словах громко ратующим за разрушение антироссийских фобий). Ею затевается и журнал на французском языке, задачи которого Волконская четко сформулировала: «знакомить Западную Европу с достопримечательностями нашего отечества, собирать сведения о русских древностях всякого рода и доставлять пособия к сочинению и напечатанию достойных уважения творений касательно русской истории, археологии, древней географии, филологии славянских и других племен».

Имя княгини в ее «московские» годы мы встречаем в числе первых из тех, кто пытался создать при университете еще и Эстетический музей. Об этом в 1831 году оповестил читателей журнал «Телескоп», опубликовавший ее программу нового культурного учреждения России с подписями соавторов С.П. Шевырева и М.П. Погодина. Живя уже в Риме, княгиня «много хлопотала в правительственных сферах об осуществлении своей идеи, поддерживаемая как отечественными, так и иностранными художниками и учеными» (Джунковский В.Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 1. С. 672). Проект Волконской будет осуществлен, но нескоро: лишь в 1912 году настояниями профессора И.В. Цветаева, отца нашей замечательной поэтессы, не забывшего написать в своей книге, что «первая мысль о музее для Москвы родилась в голове княгини Волконской». Этот культурный центр, сразу полюбившийся россиянам, ныне называется Государственным музеем изобразительных искусств имени А.С. Пушкина.

Почему княгине, предпринимавшей самые энергичные меры для осуществления этого своего замысла, так и не удалось ничего добиться, объясняют некоторые из ее современников тем, что в круге ее знакомцев были крамольные декабристы, среди них брат ее мужа Сергей Григорьевич Волконский и однокашник Пушкина по лицею Вильгельм Карлович Кюхельбекер, сосланные в Сибирь. Из-за них княгиня оказалась и сама занесенной в тайный список поднадзорных. Вот что в августе 1826 года докладывал шефу жандармов А.Х. Бенкендорфу (а тот императору) директор канцелярии Я.М. фон Фок: «Между дамами две самые непримиримые и всегда готовые разорвать на части правительство – княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частные кружки служат средоточием всех недовольных; и нет брани злее той, которую они извергают на правительство и его слуг».

Процитируем еще один из тогдашних агентурных докладов. «Я слежу, – извещает Бенкендорфа жандармский полковник И.П. Бибиков, – за сочинителем П<ушкиным>, насколько это возможно. Дома, которые он наиболее часто посещает суть дома Зинаиды В<олконской>, князя Вяземского, поэта, бывшего министра Дмитриева и прокурора <С.П.> Жихарева. Разговоры там вращаются, по большей части, на литературе. Он только что написал трагедию “Борис Годунов”, которую мне обещали прочесть и в которой, как уверяют, нет ничего либерального. Правда, дамы кадят ему и балуют молодого человека; например, по поводу выраженного им, в одном обществе, желания вступить в службу, несколько дам вскричали сразу: “Зачем служить! Обогащайте нашу литературу вашими высокими произведениями, и разве, к тому же, вы уже не служите девяти сестрам (музам. – Т.П.)? Существовала ли когда-нибудь более прекрасная служба?”»

В салон Волконской Александр Сергеевич Пушкин впервые пришел в сентябре 1826 года (в одном из предположений говорится, что привел его туда князь Петр Андреевич Вяземский). Об этом желанном визите Зинаиду Александровну известили заранее, и к встрече она хорошо подготовилась. В тот ее кружковый «понедельник», приветствуя всеми любимого поэта, княгиня вышла на сцену и пропела ею отрепетированное специально для этого дня – пушкинскую крымскую элегию, положенную на музыку их общим другом Иосифом Геништой:

 

Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан. <…>

Я вас бежал, отечески края.

 

Как позже вспоминал Вяземский, «Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства. По обыкновению, краска вспыхивала в лице его. В нем этот детский и женский признак сильной впечатлительности был, несомненно, выражение внутреннего смущения, радости, досады, всякого потрясающего ощущения».

Отвечая в те же дни на письмо Вяземского, Волконская ему пишет: «Дорогой князь, приходите в воскресенье обедать ко мне, непременно; я кое-что прочту, что вам, наверное, понравится. – Если мотылек Пушкин уловим, приведите и его ко мне. Быть может, он думает, что найдет у меня многочисленное общество, как в последний раз, когда он был. Он ошибается, скажите ему это, и приведите его обедать. То, что я буду читать, ему тоже понравится».

И Пушкин 24 октября 1826 года снова пришел, застав у княгини общество все-таки немалое (по его меркам). Здесь были П.А. Вяземский, М.П. Погодин, С.А. Соболевский, Ф.С. Хомяков, Е.А. Баратынский, И.В. Киреевский, Д.В. Веневитинов, а еще – замечательный польский поэт Адам Мицкевич, который еще не раз окажется гостем Волконской и на ее московских «понедельниках», и в ее римском салоне. Это она займется хлопотами о том, чтобы ему, опальному, было дозволено вернуться в свою Польшу.

Мицкевич с самого приезда в Москву был в доме Волконской в числе любимейших и почетнейших гостей. Зинаиде Александровне он посвятил стихотворение «Pokoj Grecki» («Греческая комната»). А посылая княгине в 1827 году свои «Крымские сонеты», приложил к ним вдохновленный ею гимн во славу стихотворства, который сам же и перевел для нее французской прозой. Вот русский текст с автобиографического перевода:

 

«О поэзия, ты не искусство живописи: когда хочу живописать, для чего мысли мои не иначе могут проявиться, как сквозь слова чужеземной речи, подобно узникам, которые смотрят из-за железной решетки, скрывающей и искажающей их черты?

О поэзия, ты не искусство петь: ибо чувства мои не имеют голоса, который может быть понятен; они подобны подземным потокам, которых шум никому не слышен.

О поэзия неблагодарная! Ты даже не искусство писать: я написал стихи, а подношу ей одни листки. Она увидит в них знаки непостижимые, ноты музыки, которая, увы! никогда исполнена не будет».

 

О первой встрече Пушкина и Мицкевича у Волконской вот что позже напишет К.А. Полевой: «Любопытно было видеть их вместе». И подчеркнет, что наш Александр Сергеевич «обыкновенно господствовавший в кругу литераторов, был чрезвычайно скромен в присутствии Мицкевича, больше заставлял его говорить, нежели говорил сам, и обращался с своими мнениями к нему, как бы желая его одобрения».

Через несколько дней после этого «понедельника» Волконская узнала о намерении возвращенного из ссылки Пушкина снова отбыть в Михайловское, и пишет ему 29 октября 1826 года просительно-пригласительное: «Возвращайтесь к нам. Московский воздух легче. Великий русский поэт…» – Тут прервемся, чтобы заметить: как высоко и в числе первых уже тогда определила Зинаида Александровна то, кем был Пушкин для России. И продолжим: «Великий русский поэт должен писать или в степях, или под сенью Кремля, а творец “Бориса Годунова” принадлежит стольному граду царей. Кто она, та мать, зачавшая человека, чей гений – вся сила, все изящество, вся непринужденность; кто – то дикарем, то европейцем, то Шекспиром и Байроном, то Ариосто, Анакреоном, но всегда Русским – переходит от лирического к драматическому, от песен нежных, любовных, простых, порой суровых, романтических или язвительных, к важному и безыскусственному тону строгой истории?» А перед подписью – с надеждой и ожиданием: «До свидания – надеюсь, скорого».

И «свидание» действительно скоро последовало: Пушкин тогда же стал восхищенным свидетелем того, какую неустрашимость и самоуправность явила Зинаида Александровна, устроив в своем салоне 26 декабря 1826 года вечер проводов Марии Николаевны Волконской, принявшей героическое решение уехать в Сибирь, чтобы разделить ссылку с мужем-декабристом. Тут напомним: этому ее жертвенному свершению, как и подвигу других жен-«декабристок», в русской литературе посвящены десятки стихотворений, поэм, статей, книг. Н.А. Некрасов в своей поэме «Русские женщины», посвященной подвигу Марии Волконской, сочтет важным вспомнить и княгиню Зинаиду – о ней говорит героиня-декабристка:

 

Я скоро в Москву прискакала.

К сестре Зинаиде. Мила и умна

Была молодая княгиня.

Как музыку знала! Как пела она!

Искусство ей было святыня.

Она нам оставила книгу новелл,

Исполненных грации нежной,

Поэт Веневитинов стансы ей пел,

Влюбленный в нее безнадежно;

В Италии год Зинаида жила

И к нам – по сказанью поэта –

«Цвет южного неба в очах принесла».

Царица московского света…

 

Этот текст – поэтический пересказ того, что написала о «царице московского света» Мария Волконская в своих «Записках»:

«В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей третьей невестки, она меня приняла с нежностью и добротой, которые остались мне памятны навсегда; окружила меня вниманием и заботами, полная любви и сострадания ко мне. Зная мою страсть к музыке, она пригласила певцов, бывших тогда в Москве, и несколько талантливых девиц московского общества. Я была в восторге от чудного итальянского пения, а мысль, что я слышу его в последний раз, еще усиливала мой восторг. В дороге я простудилась и совершенно потеряла голос, а пели именно те вещи, которые я лучше всего знала; меня мучила невозможность принять участие в пении. Я говорила им: “Еще, еще, подумайте, ведь я никогда больше не услышу музыки”. Тут был и Пушкин, наш великий поэт; я его давно знала; мой отец приютил его в то время, когда он был преследуем императором Александром I за стихотворения, считавшиеся революционными. Отец мой принял участие в бедном молодом человеке, одаренном таким громадным талантом, и взял его с собой, когда мы ездили на Кавказские воды, так как здоровье его было сильно расшатано. Пушкин этого никогда не забыл. <…> Во время добровольного изгнания жен декабристов он был полон искреннего восторга; он хотел мне поручить свое “Послание к узникам” для передачи сосланным, но я уехала в ту же ночь, и он его передал Александре Муравьевой».

Это стихотворение было то самое, что уже ходило по рукам в тысячных списках, – запретное, но быстро узнанное всей Россией послание поэта декабристам:

 

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

 

6 мая 1827 года Пушкин снова у Волконской: слушает оперу Джоаккино Россини «Итальянка в Алжире», ею поставленную на сцене домашнего театра и с ее участием (в роли итальянки она дебютировала еще в 1815 году в Париже, к тому ж в присутствии автора-композитора, вызвав его восхищения). Александр Сергеевич в тот же день пишет благодарное послание «Княгине З.А. Волконской» (посылая ей с этими стихами только что вышедшую из печати поэму «Цыганы», одну из своих лучших):

 

Среди рассеянной Москвы,

При толках виста и бостона,

При бальном лепете молвы

Ты любишь игры Аполлона.

Царица муз и красоты,

Рукою нежной держишь ты

Волшебный скипетр вдохновений,

И над задумчивым челом,

Двойным увенчанным венком,

И вьется и пылает гений.

Певца, плененного тобой,

Не отвергай смиренной дани,

Внемли с улыбкой голос мой,

Как мимоездом Каталани

Цыганке внемлет кочевой.

 

Упомянутая в стихах Анжелика Каталани – это итальянская певица, восторгавшаяся в Москве (как и Пушкин) пением цыган.

Однажды к Волконской на Тверскую доставили в коляске парализованного и ослепшего поэта Козлова. Иван Иванович под впечатлением нескольких литературно-музыкальных вечеров у княгини написал стихотворение, посвященное хозяйке салона и ставшее одним из украшений русской лирики XIX века. Поэт и сам почувствовал, что сочинилось нечто из его лучшего, а потому не усидел дома – напросился 16 апреля 1825 года в гости для того, чтобы прочесть Зинаиде Александровне только что о ней написанное:

 

Мне говорят: «Она поет –

И радость тихо в душу льется,

Раздумье томное найдет,

В мечтаньи сладком сердце бьется;

 

И то, что мило на земли, (ред. так: на земли)

Когда поет она – милее,

И пламенней огонь любви,

И всё прекрасное святее!»

 

А я, я слез не проливал,

Волшебным голосом плененный;

Я только помню, что видал

Певицы образ несравненный.

 

О, помню я, каким огнем

Сияли очи голубые,

Как на челе ее младом

Вилися кудри золотые!

 

И помню звук ее речей,

Как помнят чувство дорогое;

Он слышится в душе моей,

В нем было что-то неземное.

 

Она, она передо мной,

Когда таинственная лира

Звучит о Пери молодой

Долины светлой Кашемира.

 

Звезда любви над ней горит,

И – стан обхвачен пеленою –

Она, эфирная, летит,

Чуть озаренная луною;

 

Из лилий с розами венок

Небрежно волосы венчает,

И локоны ее взвивает

Душистой ночи ветерок.

 

С того памятного дня их общение не прерывалось. А за год до кончины поэта они обменялись еще и дружескими посланиями: современники их прочитали в альманахе «Утренняя заря» (1839). Сочувствуя его страданьям, пытаясь утешить, она ослепшему другу трехстишиями пишет из Рима стихотворение «Ты арфа страданья…» (см. в приложении к нашей статье). А далее – его благодарные строки «Княгине З.А. Волконской (В ответ на ее послание)»:

 

Я арфа тревоги, ты – арфа любви

И радости мирной, небесной;

Звучу я напевом мятежной тоски, –

Мил сердцу твой голос чудесный.

 

Я здесь омрачаюсь земною судьбой,

Мечтами страстей сокрушенный, –

А ты горишь в небе прекрасной звездой,

Как ангел прекрасный, нетленный!

 

 

ПЕРСТЕНЬ ВЕНЕВИТИНОВА

В те же 1820-е годы в салоне Волконской на виду у всех и всеми сочувствием окружаемый разворачивался интимный роман, о котором рассказали многие мемуаристы. Как букетами ярких цветов, Дмитрий Веневитинов одаривал Зинаиду Александровну чувственными, пылкими стихотворениями о своей безответной любви к ней: «Завещание», «К моему перстню», «Италия», «Элегия», «К моей богине», «Кинжал» – всё это ей посвящено, как, впрочем, еще и еще из других стихов. В конце концов «роман» завершился неожидаемо: замечательный поэт, лидер в московском кружке любомудров, спасаясь от неразделенной страсти, решился 1 ноября 1826 года отчаянно бежать из Москвы в Петербург. А в столице менее чем через пять месяцев его на двадцать первом году жизни настигнет скоропостижная кончина всего лишь от простуды.

Волконская в день отъезда своего юного воздыхателя (он на шестнадцать лет был ее моложе) преподнесла ему в дар раритетный перстень, найденный кем-то в развалинах древнего Геркуланума. Прибыв в столицу, Веневитинов пишет большое стихотворение «К моему перстню», в котором главными стали строки о любви, хоть и неразделенной, но:

 

…дружба в горький час прощанья

Любви рыдающей дала

Тебя залогом состраданья.

О, будь мой верный талисман!

Храни меня от тяжких ран

И света, и толпы ничтожной,

От едкой жажды славы ложной,

От обольстительной мечты

И от душевной пустоты.

В часы холодного сомненья

Надеждой сердце оживи,

И если в скорбях заточенья,

Вдали от ангела любви,

Оно замыслит преступленье, –

Ты дивной силой укроти

Порывы страсти безнадежной…

 

А далее, будто завещая, просит исполнить его последнюю волю:

 

Когда же я в час смерти буду

Прощаться с тем, что здесь люблю,

Тогда я друга умолю,

Чтоб он с моей руки холодной

Тебя, мой перстень, не снимал,

Чтоб нас и гроб не разлучал.

 

Завершается стихотворение предсказанием легендарным, которое, всем на диво, сбылось, правда, через много-много лет:

 

Века промчатся, и быть может,

Что кто-нибудь мой прах встревожит

И в нем тебя отроет вновь;

И снова робкая любовь

Тебе прошепчет суеверно

Слова мучительных страстей,

И вновь ты другом будешь ей,

Как был и мне, мой перстень верной.

 

А произошло вот что через сто лет: прах Веневитинова в 1930 году переносили из Симонова монастыря на Новодевичье кладбище и на его руке обнаружили перстень Волконской. Он был снят и отдан на хранение в Литературный музей.

Волконской многие поэты посвящали восторженные послания, тотчас же, с ее домашней сцены, зачитывавшиеся. Художники создавали ее портреты и ее гостей, также в салонах (московском и римском) всем показывавшиеся. А еще друзей княгини привлекало то, что на гостеваниях у нее они могли с безоглядной раскрепощенностью и серьезностью рассуждать даже о запретном – о судьбах своего отечества, но наряду с этим высоким весело обменивались комплиментами и колкостями, остротами и эпиграммами, из-за которых то ссорились «на всю жизнь», то пылко тут же примирялись. То есть в доме на Тверской, как, наверное, больше нигде в России (и то же самое повторится у княгини в Риме), кипела, бурлила и воодушевляла живая жизнь людей, не таивших своих чувств и мыслей, открыто показывавших, до чего же им всем здесь хорошо быть вместе.

Вот лишь один тому пример, хоть он и казусный: однажды здесь случилось происшествие вроде бы совсем малое – А.Н. Муравьев по неловкости отломил руку у громадной гипсовой статуи Аполлона, украшавшей в доме Волконской театральную залу. Вместо оправдания находчивый Андрей Николаевич на самом пьедестале начертал строки:

 

О Аполлон! Поклонник твой

Хотел помериться с тобой… и т.д.

 

Прочитавший стихи Пушкин тут же отозвался едкой эпиграммой:

 

Лук звенит, стрела трепещет,

И, клубясь, издох Пифон;

И твой лик победой блещет,

Бельведерский Аполлон!

Кто ж вступился за Пифона,

Кто разбил твой истукан?

Ты, соперник Аполлона,

Бельведерский Митрофан.

 

Обозванный Митрофаном, «недорослем» (по имени героя комедии Фонвизина) разразился ответным экспромтом:

 

Как не злиться Митрофану?

Аполлон обидел нас:

Посадил он обезьяну

В первом месте на Парнас.

 

На «обезьяну» и Пушкин не позволил себе оскорбиться, а заливисто расхохотался. Эта эпиграммная перепалка нам показывает, какие вольные, какие совсем не стеснительные нравы царили в общениях друзей у Волконской. Андрей Николаевич Муравьев, крупный чиновник, в 1833-м ставший обер-прокурором Святейшего Синода, а еще – небесталанным стихотворцем и духовным писателем, не порывал приятельства с Пушкиным, и Пушкин отвечал ему дружеством, даже привлек к сотрудничеству в своем «Современнике». Муравьев в скорбном январе 1837-го был в числе тех самых близких, кто разделил с умирающим поэтом его последние минуты жизни.

Всего-то менее пяти лет (с 1824 до весны 1829-го) привлекал и удивлял москвичей литературно-музыкальный салон Волконской в доме № 14 на Тверской (там, где ныне Елисеевский гастроном). Он стал, по словам Петра Вяземского, «изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества», «всё в этом доме носило отпечаток служения искусству и мысли». Князь-писатель, сказав, что в Москве начала века был не один десяток кружков, далее пишет: в праздничный салон Волконской, казалось бы, великосветский и для избранных, особенно влекло пытливых москвичей всех родов, званий и возрастов, сановников и красавиц, профессоров и писателей, журналистов и поэтов, художников и музыкантов… «Бывали в нем чтения, концерты, дилетантами и любительницами представления итальянских опер. Посреди артистов и во главе их стояла сама хозяйка дома. Слышавшим ее нельзя было забыть впечатления, которые производила она своим полным и звучным контральто и одушевленною игрою в роли Танкреда, опере Россини».

Однажды гости устроили в доме Волконской чуть ли не торжественный бенефис в честь дня ее рождения. Случилось празднество 3 декабря 1828 года. Хоть и не юбилейным был для нее этот год, но друзьям, словно в предчувствии ее нового расставания и с Россией, и с ними, не утерпелось высказаться, кем она для них стала. И коллективно сочинилось нечто восторженно-почтительное. В создании поздравительных куплетов участие приняли П.А. Вяземский (не он ли и зачинщик?), Е.А. Баратынский, С.П. Шевырев, Н.Ф. Павлов, И.В. Киреевский (был бы в Москве Пушкин, и он присоединился бы к ним). Вот этот малоизвестный текст из архива Волконской – цитируем по замечательной книге И. Бочарова и Ю. Глушаковой «Итальянская Пушкиниана» (М.: Современник, 1991), создававшейся много лет в поездках соавторов в Италию, в поисках и в исследованиях редчайших документов, относящихся в числе прочих и к Зинаиде Волконской:

 

Друзья! Теперь виденья в моде,

И я скажу про чудеса:

Не раз явленьями в природе

Нам улыбались небеса.

Они нам улыбнулись мило,

Небесным гостем подаря:

Когда же чудо это было?

То было третье декабря!

 

Вокруг эфирной колыбели,

Где гость таинственный лежал,

Невидимые хоры пели,

Незримый дым благоухал.

Зимой весеннее светило

Взошло, безоблачно горя.

Когда же чудо это было?

То было третье декабря!

 

Оно зашло, и звезды пали

С небес высоких – и светло

Венцом магическим венчали

Младенца милое чело.

И их сияньем озарило

Судьбу младого бытия.

Когда же чудо это было?

То было третье декабря!

 

Одна ей пламя голубое

В очах пленительных зажгла

И вдохновение живое

Ей в душу звучную влила.

В очах зажглось любви светило,

В душе – поэзии заря.

Когда же это чудо было?

То было третье декабря!

 

Звездой полуденной и знойной,

Слетевшей с Тассовых небес,

Даны ей звуки песни стройной –

Дар гармонических чудес.

Явленье это не входило

В неверный план календаря,

Но знаем мы, что это было –

Оно – на третье декабря.

 

Земли небесный поселенец,

Росла пленительно она,

И что пророчил в ней младенец,

Свершила дивная жена.

Недаром гениев кадило

Встречало утро бытия:

И утром чудным утро было

Сегодня третье декабря.

 

Мы, написавши эти строфы,

Еще два слова скажем вам,

Что если наши философы

Не будут верить чудесам,

То мы еще храним под спудом

Им доказательство, друзья:

Она нас подарила чудом –

Сегодня, в третье декабря.

 

Такая власть в ее владенье,

Какая Богу не дана:

Нам сотворила воскресенье

Из понедельника она

И в праздник будни обратила,

Весельем круг наш озаря:

Да будет вечно так, как было,

Днем чуда – третье декабря!

 

Менее чем через месяц Волконская уехала в Италию. Свой путь туда она определила так, чтобы непременно заехать в легендарный Веймар: там Гёте, с которым она уже встречалась в 1813 году. С.П. Шевырев, сопровождавший Зинаиду Александровну как воспитатель ее сына, пишет, что великий немец приветствовал ее очень дружески: «С большим участием слушал он, как княгиня говорила ему о том, как ценят его в России». В дневнике Волконской читаем ее запись-впечатление почти стихами в прозе о городе самом-самом немецком, в котором древность словно застыла на века, где нашел приют самый-самый немецкий поэт:

«Веймар. Удаляясь от пантеона великих писателей германских, моя душа исполнена чувствами благоговейными. Все там дышит наукой, поэзией, размышлением и почтением к гению… Там я посетила Гёте. Такого всеобъемлющего поэта можно сравнить с старинным, изящным, многолюдным городом, где храмы светлого греческого стиля, с простыми гармоническими линиями, с мраморными статуями красуются возле готических церквей, темных, таинственных, с прозрачными башнями, с кружевною резьбою, с гробницами рыцарей средних веков. В городе старинном все живо, важно, незабвенно: памятники, книги, здания, мавзолеи рассказывают векам о героях, о великих мужах. В городе изящном все действует, все парит; ученые углубляются в архивы всех времен; художники воображают, животворят; поэты, смотря на вселенную, упиваются вдохновением и пророчат. В городе многолюдном страсти кипят жизнию; там все звуки раздаются: там звучат арфы, металлы, гимны, псалмы, народные припевы, страстные песни – и все звуки сливаются и восходят, как жаркие, благоуханные пары. В образе сего идеального города я вижу Гёте векового».

Гостья из России произвела впечатление на Гёте и его семью самое благоприятное. Об этом мы узнаём из письма его невестки Оттилии Гёте, отправленном ею А. Мицкевичу и Э. Одоенцу в Рим 3 марта 1830 года: «Мой свекор, слава Богу, чувствует себя хорошо и очень занят второй частью “Фауста”. Он мне поручает не только сердечные приветствия для вас, но просит меня, чтобы вы взяли на себя труд передать кн. Волконской его благодарность за письмо и подарок, которыми она его обрадовала и почтила как знаком памяти. От меня добавьте, что я все еще жалею, что видела ее так мимолетно».

 

«ТУДА, ТУДА, ГДЕ ЦВЕТУТ ЛИМОНЫ!»

Это порывистое, юношески нетерпеливое восклицание принадлежит нашему будущему академику Федору Ивановичу Буслаеву, только произнес он его по-немецки: «Dahin, dahin, wo die Citronen bluhen!» Выпускник университетского филфака, ставший наставником детей (а их восемь душ) героя Бородина, попечителя Московского учебного округа, почитателя наук и искусств графа С.Г. Строганова, находился тогда, в 1839-м, в германском Любеке. С воспитанниками его отправили в странствия по Европе.

В этом романтическом путешествии случилась у него одна из остановок, которую Федор Иванович распишет во всех подробностях как самую праздничную в очерке «Римская вилла княгини З.А. Волконской». О чем же живописал академик, вспоминая через много-много лет, уже на склоне дней, свои итальянские нисколько не забывшиеся восторги?

«Не удивляйтесь, – объяснял он то радостное, что ворвалось в его жизнь (как и в жизнь Волконской и ее друзей), – если скажу вам, что с этого самого вечера в продолжение всего двухлетнего пребывания моего за границею настал для меня беспрерывный светлый праздник. <…> Мне только что минул двадцать один год. И вдруг передо мною открылась необъятная и манящая вдаль перспектива от Балтийского моря по всей Германии, через Альпийские горы в широкую Ломбардию, к Адриатическому морю в Венецию, а оттуда через Альпы во Флоренцию, Рим и наконец на берега Средиземного моря, с Неаполем и Везувием, с Геркуланумом и Помпеею. У меня дух занимало, голова кружилась, я ног под собой не чуял в стремительном ожидании все это видеть, перечувствовать и пережить, усвоить уму и воображению. Я заранее мечтал пересоздать себя и преобразовать, и вместе с тем был убежден, что не мечтаемая мною, а настоящая действительность своим чарующим обаянием превзойдет самые смелые фантастические мои ожидания».

Здесь прервемся, чтобы отметить: таким же «чарующим обаянием» – прочитайте! – полны рассказы всех без исключения русских путешественников по гостеприимной Италии, среди них встречаем и тех, кто почитал за особую честь навестить русский дом Волконской в Италии. Вот что, к примеру, писал П.А. Вяземский 6 февраля 1833 года А.И. Тургеневу: «Дом ее был как волшебный замок музыкальной феи: ногою ступишь на порог, раздаются созвучия; до чего ни дотронешься, тысяча слов гармонических откликнется. Там стены пели; там мысли, чувства, разговор, движения, все было пение».

Для русских римлян весной 1837 года стал событием приезд в Италию Н.В. Гоголя. Омраченный гибелью Пушкина, он долго не мог говорить ни о чем другом, как только об этой русской горести и беде. Беседами о нашем гении заполнились в эти дни его встречи и с З.А. Волконской, и с художниками А.А. Ивановым и И.С. Шаповаловым, композитором графом М.Ю. Вьельгорским… Боль потери друга и великого поэта умножилась еще и тем, что в Риме он хоронит погибшего от чахотки Жозефа Вьельгорского-младшего, приятельство с которым только-только начиналось. Его он оплакал в автобиографическом очерке «Ночи на вилле», рассказав о том, как родственно, как сострадательно ухаживал за умирающим. И восклицает, адресуясь не только к юноше, но и к Пушкину тоже: «Боже, с какою радостью, с каким бы веселием я принял бы на себя его болезнь, и если бы моя смерть могла возвратить его к здоровью, с какою готовностью я бы кинулся тогда к ней».

Однако душевные раны Гоголя, хоть и не быстро, но утишались, излечивались тем, что он все более очаровывался Италией, ее солнцем и ее древностями, он становится даже гидом, чичероне, знакомящим с достопримечательностями, завлекая красотами замечательной страны, «где цветут лимоны», тех друзей-россиян, кто приезжал сюда впервые.

Восторгами Гоголь наполнил и свое письмо к А.С. Данилевскому от 18 июня 1838 года, которое писалось им, «сидя в гроте на вилле у княгини З. Волконской»: «Мне бы нужно было оставить Рим месяца три тому назад. Дорога мне необходима: она одна развлекала и доставляла пользу моему бренному организму. На одном месте мне не следовало бы оставаться так долго. Но Рим, наш чудесный Рим, рай, в котором, я думаю, и ты живешь мысленно в лучшие минуты твоих мыслей, этот Рим увлек и околдовал меня. Не могу, да и только, из него вырваться».

Отвечая Гоголю, Данилевский 15 августа того же года пишет из Парижа: «Италия с некоторого времени сделалась и моей обетованной землей! Жизнь для меня потеряла бы последнюю прелесть, если бы я не имел надежды сказать тебе: “Здравствуй в Италии!”».

А вот что Гоголь написал В.А. Жуковскому 18 октября 1837 года, еще тогда, когда только-только приехал в Рим: «Если бы вы знали, с какою радостью я бросил Швейцарию и полетел в мою душеньку, в мою красавицу Италию. Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! Я родился здесь. – Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр – все это мне снилось. Я проснулся опять на родине и пожалел только, что поэтическая часть этого сна: вы да три, четыре оставивших вечную радость воспоминания в душе моей не перешли в действительность. Еще одно безвозвратное… О Пушкин, Пушкин! Какой прекрасный сон удалось мне видеть в жизни, и как печально было мое пробуждение. Что бы за жизнь моя была после этого в Петербурге, но как будто с целью всемогущая рука промысла бросила меня под сверкающее небо Италии, чтобы я забыл о горе, о людях, о всем и весь впился в ее роскошные красы. Она заменила мне все. Гляжу как исступленный на все и не нагляжусь до сих пор».

А завершает почти настоятельно: «И неужели вы не побываете здесь и не поглядите на нее, и не отдадите тот поклон, которым должен красавице природе всяк кадящий прекрасному? Здесь престол ее. В других местах мелькает только воскраие ее ризы, а здесь она вся глядит прямо в очи своими пронзительными очами. – Я весел: душа моя светла. Тружусь и спешу всеми силами совершить труд мой. Жизни, жизни! Еще бы жизни!»

И Жуковского Гоголь уговорил: Василий Андреевич, сопровождавший в европейском путешествии своего воспитанника великого князя Александра Николаевича, будущего императора, приехал в Рим и прогостил здесь не день – другой, как планировалось, а два месяца (с середины декабря 1838 по 17 февраля 1839). Это было как раз то время, в которое Гоголь обменивался с друзьями своими восхищениями Италией. И завершился год тем, что княгиня Волконская устроила 27 декабря авторское чтение комедии «Ревизор» вместе с празднеством в честь знаменитого гостя.

Как рассказал в «Записках» гравер-художник Ф.И. Иордан, Зинаида Александровна для участников этого вечера выделила в своем «Palazzo Poli» самый большой зал, да еще «с обещанием дарового угощения». Первые ряды, пишет мемуарист, были заняты «лицами высшего круга», говоря его словами, великосветскими щеголями из свиты наследника престола. Глядя на скучные, равнодушные лица свитских, Гоголь сразу почувствовал их враждебную настроенность и стал читать «с довольно пасмурным лицом», «вяло, с большими расстановками, монотонно», испытывая к тому ж недомогание. Потому и публика «была мало заинтересована, скорее скучала, нежели слушала внимательно. <…> Доброе намерение Н.В. Гоголя оказалось для него совершенно проигранным. Несмотря на яркое освещение зала и на щедрое угощение, на княжеский лад, чаем и мороженым, чтение прошло сухо и принужденно, не вызвав ни малейшего аплодисмента». Однако на этом же торжестве аплодисментами неожиданно наградили С.П. Шевырева, прочитавшего душевно и торжественно свое стихотворное послание «К Гоголю при поднесении ему от друзей нарисованной сценической маски в Риме», что скрасило впечатление.

В марте 1839 года в Рим приехал Михаил Петрович Погодин и уговорил удрученного Гоголя вернуться в Россию. Как Москва встретила писателя, читаем в письме М.С. Щепкина к С.Т. Аксакову: «Я до того обрадовался его приезду, что совершенно обезумел». Сам же Гоголь отнесся к своему возвращению домой очень сдержанно. «Я в Москве, – читаем в его письме к П.А. Плетневу. – Покамест не сказывайте об этом никому. Грустно и не хотелось сильно!.. Как странно! Боже, как странно. Россия без Пушкина. Я приеду в Петербург и Пушкина нет. Я увижу вас – и Пушкина нет. Зачем вам теперь Петербург? к чему вам теперь ваши милые привычки, ваша прежняя жизнь? Бросьте все! и едем в Рим».

Гоголь и в самом деле в России не задерживается: уже 9 мая 1840 года снова распростился с Москвой. Проводы состоялись в его именинный день (день Николы вешнего) в доме у Погодина. Казалось, вся Москва пришла с ним расставаться: тут были К.С. Аксаков, А.И. Тургенев, П.А. Вяземский, Ю.Ф. Самарин, Хомяковы, Чертковы, Свербеевы, П.Я. Чаадаев. Уезжающий встретился в этот же день впервые с М.Ю. Лермонтовым, стихами которого, но еще более его «Героем нашего времени» уже зачитывалась вся Москва. Гоголь позже скажет о романе так: «Никто еще не писал у нас такой правильной и благоуханной прозой». И завершит свой отзыв горестно как о несбывшемся, о прерванном пятигорской дуэлью: «Готовился будущий великий живописец русского быта».

На пути в Рим Гоголь делает недолгую остановку в пылающей жаром Вене, где он панически испытывает страхи нового болезненного расстройства, иной раз видится ему и близость кончины. «Остановившееся пищеварение… болезненная тоска… ни двух минут… в покойном положении ни на постели, ни на стуле, ни на ногах». «Страшно, просто страшно. Я боюсь. А так было хорошо началось дело. Я начал такую вещь, какой, верно, у меня до сих пор не было». Это он о своих «Мертвых душах». В дилижанс его усаживают полумертвого.

Гоголь оживает только тогда, когда оказывается в Риме, и тотчас делится испытываемой радостью и с Волконской, и в письмах к друзьям. «Все дурное изгладилось из моей памяти», – пишет он Погодину 17 октября 1840 года. И продолжает: «Одно только прекрасное и чистое со мною… делаю упрек себе: и зачем я ездил в Россию». Об этом же 28 декабря 1840 года извещает С.Т. Аксакова: «Теперь я пишу к вам, потому что здоров, благодаря чудной силе Бога, воскресившего меня от болезни, от которой, признаюсь, я не думал уже встать. Много чудного совершилось в моих мыслях и моей жизни». И впервые пишет о дотоле скрываемом: «Я теперь приготовляю к совершенной очистке первый том “Мертвых душ”. Переменяю, перечищаю, многое переработываю вовсе».

Одновременно со своим главным трудом пишет он в квартирке на Виа Феличе философскую повесть «Рим»: ею он подвел итоги своему многолетнему пребыванию вдали от родины. Какими были его зарубежные впечатления писали многие критики, отозвавшиеся на публикацию повести в журнале «Москвитянин» (1842. № 3). К примеру, рецензент «Отечественных записок», назвав «очерк Рима Гоголя» гениальным, отметил: «Гоголь первый изобразил живою и дышащею картиною облик и жизнь Рима и нарисовал портрет такой, в котором, как во всяком чудесном художественном произведении, заговорили все жилки представляемой физиономии».

К этому добавить остается лишь одно: римские красоты, так поэтически воспетые Гоголем, были те самые, коими он восхищался каждый день, будучи гостем Зинаиды Александровны Волконской. Вспоминая Гоголя, об этом рассказал П.В. Анненков: «На даче княгини З. Волконской, упиравшейся в старый римский водопровод, который служил ей террасой, он ложился спиной на аркаду богатых, как называл древних римлян, и по полусуткам смотрел в голубое небо, на мертвую и великолепную римскую Кампанью». Здесь добавим: тогда и рождалось в его прозе очередное лирическое отступление, каких у Гоголя много, поэтически-романтическое, примерно такое, что открывалось перед ним с дачной террасы и из парковых аллей княгини: «Солнце опускалось ниже к земле; румянее и жарче стал блеск его на всей архитектурной массе; еще живей и ближе сделался город; еще темней зачернели пинны; еще голубее и фосфорнее стали горы; еще торжественней и лучше готовый погаснуть небесный воздух… Боже, какой вид!»

В этой парковой зоне виллы Волконской, где любовался Гоголь живописными окрестностями, где друзья княгини, художники и писатели, музыканты и актеры, государственные мужи и ученые, восхищались римскими пейзажами, Зинаида Александровна в их же честь и славу создала свою Аллею воспоминаний. В течение всей своей жизни любовно устанавливала она здесь беломраморные стелы в память о своих друзьях, родных и самых близких, от отца и матери Белосельских-Белозерских до Карамзина и Пушкина, Веневитинова и Баратынского, Жуковского и Гоголя, Гёте и Вальтера Скотта (на его памятнике велела по-французски написать: «Утих тихий свет наших бесед»), и еще многих-многих других. Эту аллею украшала она скульптурами, античными колоннами, барельефами (очень многое и доныне сохранилось).

5 февраля 1862 года в Риме Зинаида Александровна тихо, совсем неприметно, едва ли не забытая всеми, но причисленная церковью к лику блаженных, ушла в мир иной. На Аллее воспоминаний, украшающей и в наши дни римскую виллу близ собора Сан Джованни ин Латерно, среди почтительно выстроившихся в ряды кипарисов, деревьев памяти и почитания, появился скромный монумент в ее честь. Был он установлен сыном, писателем и дипломатом Александром Никитичем Волконским. На мраморе по его распоряжению высечены по-французски слова: «Княгине Зинаиде Волконской. Она посвятила памятники этой аллеи дочерней любви, признательности, дружбе. Такая же почесть оказана ее дорогой памяти». К этим почтительным словам и мы сегодня добавим: имя и свершения замечательной «царицы муз и красоты» никогда не будут Россией забыты.

В качестве эпилога напомним то, что сказал в память о Зинаиде Александровне Волконской Иван Киреевский, и согласимся с ним: «Рожденная с душою поэтическою, открытою для всего прекрасного, одаренная талантами самыми редкими, воспитанная посреди роскоши самого утонченного просвещения, с самого детства окруженная всем блеском искусств, всею славою художественных созданий, она казалась сама одним из самых счастливых изящных произведений судьбы. О чем другие мечтают издали, что другие разгадывают по слуху, то являлось перед нею живо и близко. Все редкости европейской образованности, все чудеса просвещенных земель: и великие художества, и великие художники, и знаменитые писатели, и лица, принадлежащие истории, и лица, принадлежащие минуте, – все это быстро и ярко пронеслось перед ее глазами, все это должно было оставить следы драгоценные на молодом ее воображении, всем этим она могла делиться с своими соотечественниками, ставши прекрасною посредницею между ими и тем, что просвещенный мир имеет самого замечательного».

 

Зинаида Волконская

 

СТИХОТВОРЕНИЯ

 

МОЕЙ ЗВЕЗДЕ

 

Звезда моя! свет предреченных дней,

Твой путь и мой судьба сочетавает.

Твой луч светя звучит в душе моей;

В тебе она заветное читает.

И жар ее, твой отблеск верный здесь,

Гори! гори! не выгорит он весь!

 

И молнии, и тучи невредимо

Текут, скользят по свету твоему;

А ты всё та ж… чиста, неугасима,

Сочувствуешь ты сердцу моему!

Так в брачный день встречаются два взора,

Так в пении ответствуют два хора.

 

Звезда души без суетных наград

Преданности, участий сердобольных,

Волнений, слёз, младенческих отрад,

Забот души, сроднившихся со мной,

Звезда моей мелодии живой!

 

Звезда моя! молю мольбой завета!

Когда в очах померкнувших любя,

Зовущий луч уж не найдет ответа,

Молю, чтоб ты, прияв мой жар в себя,

Светя на тех, кого я здесь любила,

Хранящий взор собою заменила!

1831 Рим

 

ДРУГУ-СТРАДАЛЬЦУ

 

<И.И. Козлову, потерявшему зрение>

 

Ты арфа страданья,

Ты арфа терпенья –

Ты арфа с душой.

 

Твой дух, твои струны

Поют хор мученья;

Напев их – аминь.

 

Терпи, моя арфа!

Звучишь ты надеждой,

Пророчишь ты рай!

 

И ангел скорбящих

Твой голос узнает –

И встретит тебя.

 

КНЯЗЮ П.А. ВЯЗЕМСКОМУ

НА СМЕРТЬ ЕГО ДОЧЕРИ

 

В стенах святых она страдала,

Как мученица древних лет;

Страдать и жить она устала;

Уж всё утихло… девы нет!

 

И Кипарис непеременной

Стоит над девственной главой…

Свидетель тайны подземельной

И образ горести родной!

 

Ты едешь… но ее могилу

Оставишь мне не сиротой:

Так солнца заменяет силу

Луч месяца в ночи святой!

1835 Рим

 

НАДГРОБНАЯ ПЕСНЬ

СЛАВЯНСКОГО ГУСЛЯРА

 

Уж как пал снежок со тёмных небес,

А с густых ресниц слеза канула:

Не взойти снежку опять на небо,

Не взойти слезе на ресницу ту.

У Днепра над горой, высокой, крутой,

Уж как терем стал новорубленый:

Ни дверей в терему, ни окна светла,

А уж терем крыт острой кровлею.

Кровля тяжкая на стенах лежит,

А хозяин там крепким сном заснул,

Как проснется он, – то куда пойдет?

Как захочет он на бел свет взглянуть,

Пожелает он гулять по граду, –

Ан в глазах земля и в очах земля!

Как прозябнет он, – где согреется?

Сыро в тереме, – а ни печи нет,

И не высохнут стены хладные,

Ах, вы хладные, стены тесные!

Для чего вы тут, для чего у нас?

Зима бабушка! ах, закрой ты их

Своей рухлою, белой шубою!

Ты, млада весна, зеленой фатой!


Фотогалерея


Комментарии

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская