Ангелы за углом

Ангелы за углом

 

Статья в PDF

 

А вы знаете, что они существуют? На самом деле. Мы с женой встречались с ними не раз. Это действительно неземные существа. Оба...

Хотя порой и он, и она неотличимы от Homo sapiens. Но они не ходят, а летают над землей, не глядят, а постигают небо. Они — ангелы. Их история началась давно и не кончится никогда. Она уже в вечности, с которой у обоих особая связь.

Она слышит Космос. Он его видит.

Они улавливают там, наверху самое сокровенное, приоткрывая нам свои ощущения в немыслимых образах. Это особый метаязык, на котором говорят только ангелы.

Их зовут: Таня и Саша. И фамилии у них, как у ангелов, начинаются с Аза. Обычные фамилии: Анисимова и Ануфриев.

Мы с Аней Родионовой работали неподалеку от них, тоже в Вирджинии, в самом старинном университете Америки, основанном Бог знает когда, еще до провозглашения Штатов. А они по ту сторону загадочного и туманного Голубого хребта Blue Ridge Mountains. Мы бывали в их доме, они приезжали к нам, — и постепенно нам открывалась вся гигантская панорама их отношений с вселенской сферой. Памятью об этих встречах осталась написанная Сашей и подаренная Ане картина задумчивого ангела на фоне таинственных синих гор под ослепительным светом вечной луны.

А вот другие его работы, где за Ануфриевым толпятся гении: от Магритта, Босха, Пикассо до Шагала, Ван-Гога и Сутина. От Джотто, Эль Греко, да Винчи до Рембрандта, Дали и Климта. И еще с десяток легендарных живописцев, каждый из которых написал свой персональный портрет Тани Анисимовой. Все холсты выстроились в галерее и ни один из них не похож на другой.

Впрочем, одна деталь их объединяет. Это — виолончель, на которой играет Татьяна. И странное ощущение от этих полотен — вам явственно слышна их музыка. Она звучит тут же в галерее, где висят изображения виолончелистки. Причем у каждого живописца свой голос, свой ритм, своя мелодия. И сама Татьяна сидит тут же в зале со своим инструментом, создавая каждому из них свой музыкальный портрет.

Это ее «Картинки с выставки». Невероятное чудо — модель, сошедшая с картин, сама творит образы своих создателей.

Так своим музыкальным приношением ответила Таня на потрясающий дар Саши, увидевшего свою музу глазами великих мастеров. Его собственный портрет жены заключает блестящий ряд классических имен. Художник Ануфриев не просто примеривает на себя великие маски, он поистине перевоплощается в них. Как перевоплощается в Баха Татьяна Анисимова, перекладывая для виолончели скрипичные сонаты и партиты Иоганна-Себастьяна. Или когда играет Брамса, Шумана, Мендельсона, Шостаковича и Чайковского на самых престижных площадках мира. В конце концов, когда сама выступает как композитор.

Смычок и кисть — вот их инструменты. В сильных уверенных руках.

— Он начал писать мои портреты, когда меня тут не было, — рассказывает Таня, — я была на гастролях в Мексике. Саша хотел мне сюрприз сделать. И написал сразу несколько вещей: за себя, за Модильяни, за Сутина, виртуозно передавая их манеру. Всего он написал 28 моих изображений в стилистике прославленных мастеров.

У меня тогда и родилась идея о музыке к этим картинам. Вся эта гигантская коллекция теперь в музее в Колорадо, там я и играла свои импровизации, стараясь уловить характер и эпоху каждого из художников.

— Все дело в языке, — вступает в разговор Саша, — есть музыкальный язык. Им владеет Таня. И есть язык живописи. Мой. Но все эти языки по сути — одно и то же. И чем больше языков мы знаем, тем легче нам соприкоснуться друг с другом и познать глубину этого нашего соприкосновения. Не бытово, а духовно.

— Да, — подхватывает Татьяна, — тогда возникает новое общение. Люди близкие друг другу могут общаться телепатически. Недалеко то время, когда это будет нормальным явлением. Возникнет новое мышление. В поисках нового языка человек откроет и новую идею, которая будет передаваться напрямую — из мозга в мозг.

— Но теперь мы чаще слышим из толпы недоверчивое — зачем? — раскуривая новую сигарету, продолжает Саша. — Кому он нужен, ваш новый язык? Люди так трудно выживают, тут не до языка. Какому-то жалкому миллиону на всю нашу обширную землю понадобится этот язык. И залы нужны не на десять тысяч, а на пятьсот человек, не больше, а то и на сто. Нам, обывателям, — разглагольствуют они, — не нужны языки, чтобы что-то в себе распознать. Нам и так все понятно... И что им на это ответить?

Он взволнованно заходил по комнате. Нет, пошел взять еще сигарету.

— Как объяснить, что мы общаемся, спорим именно для этого — дабы себя понять. Мы, как осколки одного целого, друг о друга затачиваемся, оттачивая суждение, оттачивая мысль, отыскивая тот язык, на котором ты сам способен дать себе ответ на вопросы бытия.

Саша снова закурил.

— Если этого нет, если наше общение непродуктивно, — то мы теряем попусту время, мы пропускаем свою жизнь. А она дана нам не зря, и мы должны осознать — зачем мы.

— На вопрос: «А что ты тут в этом мире делаешь?» — улыбается Таня, — ты должен знать на каком языке ответить. Я, разумеется, не об English language, нет. Другой язык, язык творчества должен продолжаться и расти по мере возможности, хотя круг общения на нем может быть все уже.

— В России круг общения был шире? — задаю я вопрос, волнующий и меня.

— Не скажи... — откликается Саша. — Говоря о корнях, о том, что мы оставили там, и что приобрели здесь, — надо идти к истокам. У Тани это Чечня, а у меня, даже не знаю... Мы тогда с семьей все время переезжали. Я в тринадцати школах учился. И где там была моя родина?

— Сережа, — обратилась ко мне Татьяна, — что ты его мучаешь? У него предки с кольцом в ухе бродяжили. Там и казаки, и цыгане... Даже итальянцы. Он и теперь такой же не привязанный. Мы с ним уже здесь встретились впервые. Сперва в Бостоне, потом в Нью-Хейвене жили, когда я в Йельском университете училась, потом в Вирджинии, тут, недалеко от Лексингтона, затем переехали в Вашингтон. Пять мест сменили только здесь. Нам и в Америке не сидится на месте. Хасан, Хасан, — крикнула она рыжей таксе с примятой спинкой, — что ты там слушаешь? Иди сюда!

— Чеченское имя? — среагировал я.

— Имя моего деда, — кивнула Таня, прижимая собаку. — У него тогда просто свет клином сошелся на мне. Я его называла — дедулька. Редкое в моем детстве русское словечко, я ж маленькой только по-чеченски говорила. Потом меня так и величали «дедулькой».

 

Вошла другая такса, похожая на первую, но с прямой спиной, вопросительно взглянула на хозяйку.

— А это Муза. Хасан и Муза... Так вот я о музыке. Когда я уже начала сочинять, открылось то, мое детское нутро. Этот экстаз... Когда ты очищаешь себя самым светлым, самым счастливым, самым, да-да, не улыбайся, — ангельским... Ну, иди тоже сюда, — позвала она Музу.

Она обняла собак.

— Когда я была той девочкой, берущей Свет, то есть просто жившей и бренчавшей на старом рояле, когда никто не дергал меня, и я делала, что хочу, я была счастлива. Меня сразу приняли в Центральную Музыкальную Школу в Москве и поселили в интернате. Папа работал в засекреченном НИИ в Зеленограде, и родителей я видела редко. А в ЦМШ я внезапно окунулась в какое-то варево, в сплошное смешение языков и народов. Там собрались самые талантливые дети со всей страны. Я дружила с литовцами, гуцулами, молдаванами, читала по-киргизски, знала по-грузински. Этот многонациональный замес во мне сработал потом, когда я стала человеком мира.

— Она сейчас для меня с санскрита, — Саша приподнял палец, —перевела том Шри Рамакришны!

— Ты знаешь санскрит? — удивился я.

— Она все знает! — заверил муж.

— Темперамент не дает покоя, — Таня спустила с колен собак и встала.

— Кстати, во мне, как и в Саше, тоже есть итальянская кровь. Моя троюродная сестра из Донецка, раскапывая свою дворянскую родню, выяснила, что у нас и русские графы были в роду, и итальянцы. Я тогда в детстве сделала открытие. Я поняла, что могу творить чудо. По-настоящему! Мне было лет пять. Представь, новогодний утренник в детсадике в Грозном. Со мной две девочки — чеченка и армянка. Мы все в костюмах — кто зайчик, кто белочка. А я гордая, держу мраморный шарик и говорю: «Хотите, я сделаю этот камешек сладким?» Они смеются. А я протягиваю и настойчиво повторяю:

— Вы попробуйте!

Они лизнули и говорят: «И правда — сладкий!»

Тогда я поняла, если очень-очень захотеть, я могу сделать чудо. И оно сбудется!

Таня подсыпала собакам корма: «Смотри, Хасан старше Музы, но бодр и полон экспрессии, несмотря на сломанный позвоночник. А Муза легка, грациозна и очень любопытна. В детстве я тоже такой была. Я тогда сбежала из интерната. С подругой Ивановой. Интернат наш был в старом особняке между Арбатом и Герцена, в доме какой-то графини. И была у нас там своя компания мальчишек и девчонок, мы играли в карты в подвале. Но однажды нянечка нас засекла, все попрятались, а нас с Ивановой она поймала и пожаловалась директрисе. И та набросилась на подростков-пятиклассниц с обвинениями в распутстве и блуде, унижая и оскорбляя нас, одиннадцатилетних девчонок. Это было несправедливо и обидно, и тогда мы решили бежать оттуда. Улучили момент, когда воспитатели пошли по классам, схватили из спальни простыню и кинулись на Савеловский вокзал, а оттуда на станцию Турист, где, нам девчонки говорили, стоят для всех палатки.

Никаких палаток там, конечно, не было, мы ушли в лес, собирали ветки, строили шалаш, спали на этой простыне. Наша справедливая борьба за свои права продолжалась целых трое суток. Обнаружили нас случайно. В лесу, куда мы бежали, была запретзона, там дальше была тюрьма строгого режима, где зэки тоже отрывались, и прятались в том же лесу. Мы не знали, что ходили на волосок от гибели. Но лес прочесывался. И нас вернули.

Я боялась, что нас будут прорабатывать, крыть последними словами. Но, странное дело, нас встретили как героев. И наша директриса публично извинилась за свои оскорбления. Невероятное дело! Так я поняла, что и в одиннадцать лет можно бороться за свои права, и выжить, и победить. Вот так я стала храброй.

Таня подошла к окну и замолкла.

— А я в детстве жил на Енисее, — вступил, гася сигарету, долго молчавший Саша, — на острове, где отец добывал уран. А я был любимец матери. Мне было тоже лет десять-одиннадцать. Свалился на берегу в жуткую яму и начал тонуть. Дети вокруг стали кричать. А там берег высоченный, обрыв. И мать, услышав, махнула с обрыва вниз, вскочила, выбросила меня на берег и молча ушла. Вот тогда я что-то начал понимать про эту самую жизнь.

А второй мой толчок к самопознанию был в 57-м, когда меня от художественной школы отправили на Фестиваль молодежи и студентов в Москву. И там мы вместе с иностранцами рисовали. И выставка американская была, и я там Бэкона увидел. И узнал в нем ту самую реальность мира, которую сам вижу. Меня это взволновало безумно. Соединить несоединимое, сопоставить несопоставимое и сделать все наоборот. Так я стал левым художником.

— Нонкомформистом? — спросил я.

— Нет, — поморщился Саша. — Просто левым художником. Последствия, конечно, были самые жесткие. Меня сразу выгнали из школы. Потом восстановили, но вскорости выгнали уже совсем.

А третий импульс был года через три, мне уже лет двадцать было, в парке ко мне подсела цыганка и рассказала мне всю свою жизнь. А потом сказала, сколько у меня жен будет. Все верно сказала. Встала и добавила: «А вторую половину жизни жить будешь на другой стороне земли». Сказала, и ушла. Мама родная! Я ведь никак тут не мог оказаться, никоим образом! У меня даже прописки никакой не было. Меня же там шизофреником объявили. Не 9-а, а 9-б, это уж совсем... плохая статья. А цыганка сказала, будешь там, и богатым будешь...

— Где ж твое богатство? — встрепенулась Таня.

— Я тобой богат. «И доживешь, — сказала цыганка, — до 102-х лет».

— Тогда я молчу... — Таня задумалась.

— Все верно... И не надо ничего объяснять, — вскрикнул Саша. — Я не знаю, как это началось. Я только знаю, что когда мне нужно было к этим моим истокам придти, я рыскал по всем советским библиотекам в поисках альбомов и книг, которые на руки ведь не выдавались. Информационный голод был полный. А у тебя уже забрезжила — мысль! Ты где-то откопал или кто-то подсказал, и ты ищешь подтверждения своей идее. Это было в Одессе, городе, который сыграл... Да что там говорить!.. Я сам сыграл довольно большую роль в этой самой моей Одессе... Впрочем, я не считаю, как ни странно, что это моя заслуга. Ведь как мне было тогда знать — как писать? Ведь я ничего не знал, и никто ничего не знал. Мое разбросанное по разным местам детство подсказало. Я ведь общался с огромным числом людей от Дальнего Востока до Запада. И везде мне ничего не стоило оставаться самим собой, даже когда после войны я попал в воровскую среду. Среди всех этих людей я искал свой язык. Я учился в Москве, и в Одессу приехал уже взрослым мальчиком. Что же такое прорвалось сквозь одесское небо, что мне удалось понять и попробовать все, что я искал, ничего по сути не зная...

— Ты же сам говоришь: не знаю, как Одесса на меня повлияла, знаю — как я повлиял на Одессу. И в этом нет ни тени заносчивости, — заступилась за мужа Татьяна. — Ты был на том самом месте и в то самое время... И то, чем ты занимался, повлияло на людей, на их мировоззрение. Одесса — интернациональный город, там сходились совершенно разные идеи.

— Там не было засилья идеологии, пойми... — захрипел Саша. — Идеология Одессы — это юмор. Одесский идеолог — Жванецкий.

— Да, я думаю, что-то было космополитичное в вашем котле мнений, — закивала Татьяна. — Поневоле, где-то на молекулярном уровне там рождался новый язык. Как и у нас, в музыке, где теперь сливаются воедино национальные школы, где люди начинают, наконец, понимать друг друга. Я верю, так и будет! Люди будут жить единой правдой, — она обвела нас сияющими глазами, — одним всеобъемлющим существованием.

— Если менталитеты не помешают, — пробурчал Ануфриев. — Как ощутить себя в этом мире глобальному человеку? Когда мир расколот?

— Ты еще спрашиваешь! Воздействуй на него, как художник!.. — не снизив тона, запротестовала Танечка. — Что на самом деле ты и делаешь... И я, пока в здравом уме и зрелом умении, буду как могу влиять на окружающий мир. Ты знаешь, как говорил мой профессор, я чувствую себя черной дырой, которая воздействует на мир одним своим присутствием. Я это вижу вполне конкретно, когда делаю то, что волнует других. Поэтому я не боюсь этого мира! Мы же сами приняли его условия. Сами решили проявиться здесь и сейчас, приняв на себя всю тяжесть его существования. Кто-то же должен удержать этот мир.

— Вы и держите... — согласившись с чем-то в глубине себя, ответил я.

— Кто мы? — недоумевала Таня.

— Вы... — я помедлил. — Ангелы.

— Ты прав, моя жена — ангел! — озарился Саша. — Я это знаю. В ней сама истинная гармония. Она ангел, я знаю. Я ведь видел настоящего ангела. Правда, правда!.. В Ташкенте, в то самое знаменитое землетрясение. Тогда в кромешной тьме мне открылся божественный свет. Я всю жизнь в долгу перед тем ангелом. Он меня спас. Я полвека пишу ангелов. Я их знаю, как никто.

Мы обошли мастерскую. Огромные полотна Саши светились каким-то небывалым внутренним светом. Его ангелы были таинственны и открыты, человечны и милосердны. Таня сказала, что они разлетелись по всему свету и везде продолжают жить: в России, на Украине, в Австрии, Франции, Канаде, США.

— Я их не придумываю, я их очень естественно пишу, — негромко произнес Саша, когда мы вернулись, — я просто с ними живу.

— А как отобразить тему ангела в музыке? — в руках у Тани виолончель, она проводит по ней смычком. Звучит низкий, минорный отлик струны. — Как? Композитор как бы говорит: не смотри на эту пятистрочную линейку, на эти крючочки, как на последнюю инстанцию. Это всего лишь несчастный, очень убогий и несовременный способ автора — извлечь изнутри себя правду на своем странном условном языке. Более условным, чем живопись. Ведь что такое твой ангел? Что такое — эти краски на холсте? Как это воспринять? Через что?

— Через гармонию, — вторит Саша виолончельной струне.

— Да!.. Если ты сможешь ее уловить, — она снова ведет смычок, струна отзывается где-то выше. — Но сам ангел, где он? Он здесь? Или он в твоем сознании? Главное в ноте не начало, а ее конец. Нота ушла туда, где он. В эту тишину...

И все замолчали, прислушиваясь к эху.

— Все, я умолкаю, — и Таня прикрыла ладонью деку. — Это как в музыке, когда пишешь ее и пытаешься найти в себе что-то самое главное, чему не найти слова, я умолкаю. Вообще становлюсь все более молчаливой. Думаю, муж поэтому меня скоро бросит.

— Как же я тебя брошу? Это же ты ко мне пришла.

— Ну, да... Я пришла к нему в мастерскую, чтобы учиться рисовать. А, знаете, — она помолчала, — я была тогда замужем за хорошим, обеспеченным человеком. Он очень по-доброму ко мне относился, во всем меня поддерживал. И я вовсе не была угнетенным созданием.

Но вдруг меня осенило — вот она, реальность! Здесь, у него, в мастерской художника, с ним! Вот это и есть жизнь, реальная жизнь. А все остальное — сон...

Сон — и мы поиграем в профессора музыки, сон — и мы поиграем в мужа и жену, сон — и мы поиграем в граждан этой страны. Со-о-он...

Я не пыталась это сформулировать. Вообще не говорила. Я верила в свою интуицию. Там, в той кажущейся жизни, сплошные ролевые игры, а здесь — явь, реальность. И надо быть здесь. И не надо отсюда никуда уходить! И чем дольше ты здесь пробудешь, — тем ты будешь счастливей.

И я приняла решение.

Приезжал мой отец, убеждал передумать. Ты с ума сошла? Зачем тебе этот нищий богемный художник? Муж тут же пообещал мне другую жизнь, что все у нас изменится. Но чем больше они настаивали на возвращении, превращаясь для меня в каких-то призраков, в тени в кривых зеркалах, тем упрямее я сознавала — это все ненастоящее. Все правильно!

И тогда я делаю прыжок в бездну. The trip of faith. Мой шаг веры. Нужен поступок. Внезапный! Часто импровизация ближе к самой основе сущего, ближе к первоисточнику, к тому, что хочешь сказать. Это какой-то свой язык, мне самой присущий. Это моя музыка!

Она обхватила виолончель, заиграла и вдруг запела глухим гортанным звуком древних горских племен. Это был голос вечности. Саша слушал, и взгляд его был далек. Таня оборвала так же внезапно, как начала. В глазах стояли слезы.

— Хочется плакать, но я сдержусь. У меня нет детей... Это больно.

Но я чувствую, что у меня не было более верной дороги... Это был поворотный шаг, который я совершила сама. Против отца и матери, против всех, с кем я общалась, против всего мира. Но я благодарна судьбе, что сделала тогда этот страшный шаг.

Мы благоговейно молчали. Тихонечко, на цыпочках мимо нас шла чеховская пауза.

— Ангел пролетел, — шепнула Аня.

— Главное, не молчите, — подытожил все Саша. — Для меня искусство — это когда человек забывает самого себя, настоящий человек, сам это искусство делающий. И остается только его духовное — не могу молчать!


Фотогалерея


Комментарии

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская