Неподражаемый Аннинский

Неподражаемый Аннинский

 

Статья  в PDF

Начав писать эти заметки о филологе, критике, философе, одном из интереснейших мыслителей нашего времени Льве Александровиче Аннинском, я на минуту остановилась: мне ли писать о таком явлении в нашей истории и литературе? Но я буду писать не о явлении, а о человеке, с которым свела меня судьба по имени работа, или служба, а в наше время на службе человек проводил очень большую часть своей жизни, так что, возможно, есть что-то, что и я могу добавить к биографии этого совершенно особенного, необыкновенного человека.

Мы с Львом Александровичем проработали вместе в редакции журнала «Дружба народов» двадцать лет, из которых пятнадцать делили один «кабинет», малюсенькую комнатушку, в которую с трудом втиснули, отделив их друг от друга старым пыльным креслом, два стола и два стула. И эти пятнадцать лет я вспоминаю, как самое радостное время в моей жизни. В ту пору среди интеллигенции бытовало иронически-скептическое отношение к нашему журналу, главным образом, из-за его названия: дескать, знаем мы эти клише — и ходили анекдоты вроде этого: что такое дружба народов? — Это когда все народы (перечисление), дружно взявшись за руки, идут резать (бить) армян (евреев). Возможно, и было некоторое лукавство и даже ханжество в таком словосочетании, но это не имело отношения к нашему журналу. Его целью было сближение народов многонациональной страны через культуру, через познание друг друга, и эта благородная цель достигалась публикацией лучшего, что было в литературах республик.

Аннинский пришел в «Дружбу народов» позже меня — я к тому моменту уже сделала большой рывок в «карьере»: перепрыгнула с младшего корректора прямо в редакторы по проверке, то есть проверяла фактическую сторону публикуемых материалов. Конечно, мне с моим высшим филологическим образованием (ЛГПИ им. Герцена) очень хотелось работать редактором в каком-нибудь отделе, особенно в отделе критики, где время от времени печатали мои рецензии, но туда при появлении вакансий приходили другие редакторы, и у меня каждый раз возникало чувство обиды из-за несправедливого отношения ко мне. И вот в отдел критики пришел Аннинский, и первый раз я ощутила несправедливость не по отношению к себе, а по отношению к нему: он, известный критик, принят на должность не заведующего отделом, а обычного редактора. На самом деле, это объяснялось просто. Лев Аннинский действительно был уже известным, но он был еще и опальным критиком. После того, как он поставил свою подпись под письмом писателей в защиту Синявского и Даниэля, его уволили из журнала «Знамя» и практически лишили возможности печататься. Несколько лет он работал в Институте конкретных социологических исследований, и вот в 1972 году главный редактор «Дружбы народов» Сергей Баруздин, который всегда точно угадывал перемены в общественно-политической жизни страны, счел возможным взять Аннинского в штат — пока на небольшую должность. Лёва был рад возвращению в родную стихию и, будучи человеком непосредственным, не скрывал своей радости.

Материалы отдела критики и публицистики были моей основной работой, и вот однажды ко мне на проверку пришла рецензия моего отца, критика Александра Дымшица на какую-то (теперь уже не помню) армянскую книгу. Обнаружив небольшую неточность и зная папину щепетильность, я на всякий случай не стала править, а позвонила ему. Зачитала предложение, в котором обнаружила ошибку, и вдруг он взорвался: «У меня не было этого словосочетания!» И обрушив на редактора свое негодование, завершил филиппику требованием снять материал: «Соедини меня с Аннинским». И тут я начинаю изворачиваться, говорю, что звоню из дома, что, дескать, давай поправим, вернем твое предложение обратно, и что вообще не надо так нападать на Аннинского — он очень хороший. И тут мой папа, немного смягчившись, произнес: «У вас теперь мода любить Аннинского, — и добавил уже вполне миролюбиво. — Ну ладно, оставь как есть». Не знаю, как насчет моды — отношение было разное, — а я всегда любила Аннинского, и ничто не могло поколебать этого моего к нему чувства.

Когда Лев Александрович пришел к нам в редакцию, я еще не была поклонницей Аннинского-критика. У меня были другие предпочтения — новомирские, — и самым глубоким критиком в моем представлении был Лакшин. С интересом читала Турбина с его невероятными рядами ассоциаций. Аннинский поначалу покорил меня не творчеством, которое я оценила позже, а необычностью своей личности. Как легко, как хорошо было с ним общаться. Никакого чванства; никогда он не давал почувствовать, что знает больше других. Кроме того, он был так же беден, как я. Я занимала «трёшку до получки», он «50 копеек до завтра». И это тоже создавало ощущение равенства. Но была всегда и какая-то невидимая дистанция, помимо его воли возникавшая из-за необычности его мышления, оригинальности ума и огромного запаса знаний — преимуществ, которые при всем желании невозможно скрыть. Наверное, из-за этого я не могла перейти с ним на «ты». Сколько раз мы пили на брудершафт, я старательно выдавливала из себя местоимение единственного числа, но каждый раз мы невольно возвращались к прежнему способу общения. Так и осталось до конца. Лёва покорял своей непосредственностью. Беседует с кем-то в коридоре и громогласно, так что слышно во всех кабинетах, изрекает: «Моя еврейская мама…», — и продолжает свой рассказ. И это в то время, когда все старались не только еврейскую свою половину скрыть, но и вообще как можно больше завуалировать такое свое «позорное» происхождение. Или опять же во всеуслышание: «Я христианин». Теперь, когда на нашем телевидении есть даже специальный православный канал, трудно представить себе, что когда-то подобные заявления были чистой воды крамолой, и крестили детей в те времена тайно, и это было актом почти диссидентским.

Лев Аннинский всегда шел поперек течения. В своих многочисленных интервью постоянно подчеркивал, что он вне группировок, никогда не принадлежал ни к какому направлению. Это так, он был свободный человек, но ему еще и нравилось бравировать этой своей свободой, этой непринадлежностью, дразнить зависимых, раздражать их. Он был этакий enfant terrible — несносное дитя в нашей литературе. Не помню, кто так его назвал, но это в нем было: и желание, что называется, дразнить гусей, и некоторая детскость при недетской мудрости. Что до стремления подразнить литературного обывателя, то тут он часто добивался успеха. Сколько раз, когда мы с Лёвой уже сидели в одном кабинете и были в добрых, дружеских отношениях, мне с возмущением кто-нибудь говорил: «Твой Аннинский…», — и дальше шло что-то вроде «напечатался в “Дне” у Проханова». Я неизменно с гордостью отвечала: «Да, мой», а в подобных случаях добавляла: «Он там высказал то, что он хотел». И действительно, где бы Аннинский ни печатался, он всегда оставался самим собой — оригинальным, ни на кого не похожим, острым, полемичным и в то же время глубоким, тонким, проницательным — критиком с ярко выраженной собственной концепцией.

Наше совместное с Львом Александровичем проживание в кабинете с надписью «Приложение» на дверях стало результатом больших повышений по службе. Сначала, в 1975 году, повысили меня, и в одночасье я из полукорректора-полуредактора превратилась в редактора книжного приложения к журналу, а по сути заведующей отделом, и мне был предоставлен отдельный кабинет. А вскоре после этого Баруздин создал в редакции новый отдел — «Художественный перевод: проблемы и суждения». Создал он этот отдел специально для Аннинского, талант которого высоко ценил, которого уважал и любил и который, безусловно, был самой яркой личностью в нашем коллективе. Баруздин с его чутьем точно выбрал момент, когда стало возможно поручить Аннинскому руководящую должность, а создание подобного отдела было вполне логичным шагом в журнале, где столь важную роль играли переводы. Отдел «Художественный перевод…» существует в «Дружбе народов» по сию пору. Как и я, Аннинский был единственным работником в руководимом им отделе. В критику на его место должен был прийти другой редактор, и Лев Александрович робко спросил, не буду ли я возражать, если он втиснется в мою комнатушку. Ничего себе — возражать! Да это был для меня настоящий подарок судьбы: работать в одной комнате с самим Аннинским.

На работу я обычно приходила чуть раньше Лёвы, зажигала сигарету и немедленно выходила курить в коридор. Войдя в наш кабинет с мороза после утреннего плавания в проруби, он потягивал носом, морщился и с отвращением говорил: «Накурено, наплёвано!» (Я много раз бросала курить, и не ради сохранения собственного здоровья или здоровья близких, а чтобы не отравлять моего дорогого соседа.) Затем, взглянув на свой стол, заваленный папками с рукописями, с неменьшим отвращением произносил следующую фразу: «Опять… Они пишут, а я должен все это читать». Высказав свое возмущение, вполне, однако, беззлобно, Лёва снимал со спины огромную сумку-холодильник, в которую были уложены закупленные им с утра продукты для немалой его семьи, и говорил: «Лена, очень рекомендую вам эту сумку. Вместительная и хорошо сохраняет продукты». — «Спасибо, — отвечала я, — понятно, какую женщину вы во мне видите».

А потом начинался рабочий день. Телефон не умолкал, дверь не закрывалась, и в нашу комнату, где с трудом можно было усадить двух посетителей, а третий уже должен был висеть на люстре, набивалась непонятным образом куча народа. Через эту комнату прошла вся советская литература. Я ничуть не преувеличиваю. Если в отдел поэзии шли поэты, в прозу — прозаики, в публицистику — публицисты, а в критику — критики, то к нам, благодаря Аннинскому, шли все. Действительно, они писали, а он был обречен их читать. Молодые и не очень молодые поэты и прозаики шли к нему, чтобы услышать мнение уважаемого критика, чтобы, если их произведение понравится, попросить о предисловии, чтобы помог войти в литературу. И он, хоть и ворчал, делал это, и делал неформально. Маститые прозаики в основном приходили ко мне, но все были рады возможности побеседовать с Аннинским. Критики приходили к нам обоим, поскольку в книгах приложения были послесловия, но «мои» критики всегда задерживались, чтобы обсудить с ним литературные новости. Публицисты, посетив отдел публицистики, тоже шли к нему, потому что он дружил со многими из них. А еще к нему приходили фотографы, потому что он занимался фотографией и даже в начале своего пути работал фотокором в журнале «Советский Союз». А позже, когда он стал писать о театре, к нему захаживали артисты, так что в нашем кабинете я видела Юрского и Смоктуновского. Его интересы были разнообразны, знания разносторонни, его отличала поразительная живость ума. Я смотрела на Аннинского и в буквальном смысле слова видела, как безостановочно бегут, догоняя друг друга, мысли за его высоким лбом, как озаряются внутренним светом его большие светлые глаза и вдруг прищуриваются, когда он, видимо, поймал и остановил какую-то мысль, которая нужна ему сейчас, которую надо немедленно зафиксировать. Потрясала быстрота его реакции, оригинальность мышления. «Лёва, придумайте заголовок». — «А о чем статья?» И через минуту — готово. Помню, как на летучке обсуждался материал Льва Гумилева, тогда еще полуопального, чьи работы только-только начинали появляться в печати, а знаменитый труд «Этногенез и биосфера Земли» ходил по рукам в рукописи. Лев Александрович поехал к Гумилеву и привез материал, который не просто представлял интерес, но был значимым для авторитета журнала. На летучке во время его обсуждения кто-то сказал: «Гумилеву повезло», — имея в виду, что его напечатали в «Дружбе народов». Лев Александрович тут же уточнил: «С родителями». Посетителям, спрашивавшим по телефону наш адрес, объяснял его таким образом: «Ул. Воровского. Каретный ряд дома Ростовых, правая конюшня, второе стойло справа». «Дружба народов» располагалась в доме №52 по ул. Воровского (теперь Поварская), описанном Л.Н. Толстым в «Войне и мире» как дом Ростовых.

Аннинский прекрасно вел свой раздел. У него с удовольствием выступали и лучшие критики, и лучшие переводчики. На страницах «Художественного перевода» печатались дискуссии критиков, глубокие и острые материалы, переводчики делились своим опытом. Это были и теория, и критика, и мастер-классы.

Меня всегда поражало, как много он успевает делать. Почти ежедневная работа в редакции, статьи, рецензии, книги. Только для моего приложения он каждый год писал по одной, а то и по две статьи — послесловия. Первым подготовленным мной томом в приложении был сборник повестей и рассказов Василия Шукшина. Для него написал послесловие Аннинский, и это была статья с собственной, как всегда у него, концепцией, со своим оригинальным взглядом на творчество писателя. Правда, со следующим послесловием — к сборнику Владимира Богомолова — Льву Александровичу не повезло. Статья была яркая, парадоксальная, со свойственным этому критику игровым началом. Одна фраза из того послесловия, явственно свидетельствующая об этом его свойстве, выглядела приблизительно так: «К трем «Б» — Бондарев, Бакланов, Быков, — представлявшим лейтенантскую прозу, присоединилась четвертая — Богомолов». (Игра в данном случае была, естественно, чисто фонетической.) Хорошо, что благодаря бдительности редактора «Известий», готовившего книгу в печать, нам удалось вовремя изъять эту весьма двусмысленную фразу, так что Богомолов ее не увидел. Но это не спасло: автор решительно зарубил Лёвину статью. С возмущением сказал мне: «Он подвёрстывает меня под свою концепцию». Лёва не обиделся и даже как будто не огорчился. «Он прав, мне действительно важнее собственные мысли на тему его книги, чем ее конкретное содержание. Не огорчайтесь, — успокаивал меня, — я найду, где напечатать эту статью». И, конечно, нашел. Это был единственный «прокол» у Аннинского в нашем издании, впрочем, вполне объяснимый, если учесть сложнейший характер прекрасного писателя Богомолова.

Во время работы в «Дружбе народов» Лёва писал, а точнее дописывал книгу об отце. Началась она с поиска места его погребения. Погиб Александр Иванов-Аннинский в первые месяцы Великой Отечественной войны, но считался пропавшим без вести. Лева разыскивал это безымянное захоронение и кого-нибудь, кто был в то время рядом и мог хоть что-то рассказать ему. Так рождалась история жизни Александра Иванова, которая превратилась в увлекательный роман. Потом Лёва издаст этот роман в трех книгах крошечным тиражом — для близких, а после него напишет историю матери и ее сестер, а затем и историю рода своей жены Александры Николаевны Аннинской, урожденной Коробовой, и книгу о том, как сложилась их с Шурой собственная семья. Но все это будет потом. А тогда я была одним из первых читателей его книги об отце. Помню, как меня захватила эта необыкновенная история паренька из казачьей станицы Аннинской, ставшего ответственным работником на «Мосфильме», и невероятные перипетии его личной жизни. Я читала, кажется, третий, полуслепой экземпляр рукописи и не могла оторваться. Потом выражала Лёве свои искренние восторги, а он неизменно отвечал: «Пишите свою историю, у вас в роду и вокруг тоже кое-что наберется». Лёва с уважением относился к моему отцу, расспрашивал меня о его работе в Германии, был знаком с моим отчимом, пианистом, профессором Ленинградской консерватории Натаном Перельманом. Приезжая в Москву, Натан Ефимович непременно заходил в нашу комнатушку повидать Аннинского, которого читал и высоко ценил. Как-то Лёва спросил меня о маминой родословной и, узнав, что ее отцом был писатель, сатириконец Олд’Ор, сказал: «Вот о чем вам надо писать, ведь это же история литературы». Увы, я не исполнила Лёвиного наказа. Правда, выпустила книгу об отчиме, и Лёва пришел на ее московскую презентацию и сказал добрые и, конечно, умные слова.

Родословную Льва Аннинского в 2000-х годах напечатало издательство «Ветви». Тринадцать томов выглядят как солидное собрание сочинений. Изданы они с любовью и со вкусом, иллюстрированы фотографиями и рисунками автора. Он, между прочим, обладал и немалым художественным дарованием: рисунки и портреты друзей и близких его работы украшают это многотомное издание. Есть и у меня Лёвин рисунок — карандашный портрет Василия Розанова. Первую книгу своей Родословной Аннинский подарил мне с трогательной надписью, где назвал меня первочитательницей, а в автографе на томе, посвященном становлению молодой семьи Льва и Александры Аннинских, написал «свидетельнице и читательнице». Конечно, я не была свидетельницей первых шагов Лёвы и Шуры друг к другу, но я была свидетельницей их дружной, но нелегкой жизни в годы Лёвиной работы в нашей редакции. Многие бытовые заботы ложились на Лёвины плечи. Шурочка в то время не работала — приходилось сидеть дома с двумя маленькими дочками (старшая, Маша, была уже самостоятельной) и еще ухаживать за двумя старыми и нездоровыми женщинами — своей и Лёвиной мамами. О сумке-холодильнике я уже упоминала — снабжение продуктами было на нем. А однажды он поразил меня признанием, что субботы у них с Шурой уходят на стирку и уборку. Я попыталась воспитать этим примером моего мужа-поэта: «Светлейший ум нашего времени стирает белье и моет полы, а ты?» Пример, увы, не возымел действия, хотя Павло, как и я, считал Аннинского одним из светлейших умов. Часто Лёве приходилось тратить силы на литературную подёнщину, но это не влияло на его талант, ярко озарявший его лучшие произведения: «Лесковское ожерелье», «Три еретика», «Серебро и чернь», «Билет в рай» и другие. Наверное, если бы не необходимость в этой подёнщине, шедевров было бы больше. Но жизнь диктует свои правила.

У нас с Аннинским, кроме работы в журнале, был еще один общий жизненный сюжет. Оба мы жители Юго-Запада, и это наше местоположение привело нас в Театр на Юго-Западе. Тогда он еще был студией. Мы оба увлеклись их молодой дерзостью и свободой, и Лёва стал писать о них. Его блестящие статьи привлекали внимание интеллигенции к юному театру. Театр Беляковича полюбила вся семья Аннинского, туда постоянно бегали все три Лёвины дочки и подраставшие внучки, а Шурочка, чтобы помочь костюмерам, перенесла туда огромную часть своего гардероба. Помню, как на одном из спектаклей она при появлении очередного актера или актрисы радостно сообщала мне шёпотом: «А на нем Лёвины сапоги… А на ней моя шляпка».

Аннинский много писал о театре, из этих статей и родилась книга «Билет в рай». И всегда он был отзывчивым зрителем и доброжелательным критиком. Помню, однажды он позвал меня в какой-то малоизвестный театр. Спектакль был совсем уж провальный. Мы вышли, и я спросила: «Неужели вы будете писать об этом? Что же тут можно сказать?» И он ответил: «Я всегда могу отыскать что-то хорошее и потянуть за эту ниточку». Думаю, что в театрах любили его и за эту доброту, за умение «потянуть за ниточку» и таким образом подсказать режиссеру и артистам, как вытянуть спектакль.

Лёва ушел из «Дружбы народов» немного раньше меня, сразу после смерти Баруздина, который, оставляя из-за тяжелой болезни свой пост, уговаривал Аннинского занять его место. Но Лев Александрович предпочел уйти и поступил в штат журнала «Родина», где уже давно печатался и был членом редколлегии. Когда я тоже покинула ставшую совсем другой редакцию, уйдя, как говорится, в никуда, Лёва очень мне помог. Я в то время взялась за трудное дело — перевод с украинского и составление книги о голодоморе на Украине. Однако не успела подписать договор: издательство, с которым была устная договоренность, закрылось (время было нестабильное, начало 90-х), и я делала работу «в стол». Узнав об этом, Лёва пригласил меня в «Родину», познакомил с главным редактором и практически «пробил» мою книгу в качестве приложения к журналу. Небольшой фрагмент был опубликован в «Родине». Но тут в ход нашего дела вмешались исторические события: единственный экземпляр рукописи, который я принесла в редакцию для ксерокопирования, пропал, как и большинство рукописей, находившихся в журнале, во время путча 1993 года. «Родина» располагалась в доме на Новом Арбате, а там как раз проходили столкновения и велась стрельба. Однако Лев Александрович не имеет отношения к этому печальному факту.

Когда я наконец устроилась на работу в еженедельник «Искусство», приложение (опять!) к газете «Первое сентября», я сразу же пригласила в авторы Аннинского, чтобы он украсил наше только что родившееся издание, принес ему славу и популярность. Помня его рассказ об осуществленной им первозаписи песен Окуджавы, заказала ему статью о Булате. Он написал и сказал, что в нашу газету сможет хорошо («лучше меня») писать Шура. И она действительно стала одним из лучших авторов «Искусства». В семье Аннинских все талантливы. Старшая дочка Маша, так рано ушедшая из жизни, была прекрасным переводчиком. Помню ее ранние переводы Бориса Виана, которые, как мне кажется, были среди тех, что открывали его русскому читателю. Средняя — Катя, учась в медицинском институте, начала писать прозу, и Лёва горячо приветствовал это и хвалил ее фантастические повести. Младшая — Настя — художница. Талант этот (тоже, наверное, от папы) проявился у нее в раннем детстве. Сейчас она художник-дизайнер. Настя редактор папиной Родословной, где было немало работы для художника. И все три девочки писали стихи. У меня есть их общая книжка стихотворений — «Сестриптих», любовно изданный Лёвой с предисловием Шуры. Только такими и могли вырасти дети в творческой атмосфере дома Аннинских. И передать этот творческий импульс своим детям: Саше, переводчице с итальянского, и Ане — актрисе. Лёва нежно любил всех своих девочек, но был чрезвычайно горд рождением внука: как-никак первый мужчина в доме, продолжатель казачьего рода.

Когда я сказала Насте, что пишу статью о ее папе, она очень искренне предложила мне прийти к ним и писать в его кабинете за его письменным столом. Я была тронута этим предложением. У Лёвы чудесный кабинет — маленький, уютный, состоящий из книг и его любимых вещиц и фотографий, но я, конечно, не могла бы писать за его столом. И я на минуту представила себе, как бы он посмотрел на меня, пишущую о нем за его столом. Не сомневаюсь, что это был бы добрый взгляд и даже подбадривающий: пиши, мол, пиши, но только чтоб без банальностей. (И слышу при этом его интонацию, в которой проскальзывает некоторая ирония.) Я совершенно отчетливо помню Лёвин взгляд со всеми его оттенками. Он всегда был проницательным и острым, всегда пристальным, даже чуть-чуть с прищуром. Лёва никогда не прятал глаза, не отводил взгляд, он смотрел прямо на собеседника, а это первый признак открытости и правдивости. В его взгляде иногда появлялась колкость, даже язвительность, возникали искорки-иголочки, но такой взгляд непременно сопровождался словами, в которых было высказано чувство, в нем отразившееся. Лев Александрович Аннинский, при всей его сложности и противоречивости, был человеком ясным. И конечно, мудрым. И добрым. Свидетельство тому сохранившаяся на многих фотографиях улыбка, отражающая его открытость миру.

 


Фотогалерея


Комментарии

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская